Немезида
Шрифт:
«Ох, мне это не нравится!» — проворковал Лентулл, словно слушая историю о привидениях у зимнего костра.
Мы стояли и смотрели. Бык Нерон опустил голову и рылся в зарослях тростника. Его хвост бешено дергался, словно его мучили мухи. Мы слишком устали и пали духом, чтобы сразу же двинуться к хижине. Если бы блуждающий огонёк вылетел в клубах тумана и крикнул «Бу!», мы бы послушно поджали хвосты.
Один конец здания выглядел сплющенным и низко опустился, словно его вот-вот поглотит болото. Это был навес, прислониться к которому было не к чему. Время от времени, на протяжении десятилетий, предпринимались попытки заделать гнилые части. Словно трофеи, висели металлические предметы, возможно, украденные с чужих портиков или снятые со стоящих автомобилей в базарный день: торец черепицы с головой Медузы, металлический молоток, затвердевший от собственной яри-медянки, половина гигантской каменной мельницы для муки пекаря.
Вокруг хижины громоздились груды старых стройматериалов, огромные контейнеры из-под еды, из которых сочились прогорклые отходы, колёса телег, обломки доспехов и разобранное рыболовное снаряжение. Стол стонал под грудой деталей машин – ржавых обломков шкивов, кранов и плугов – уродливых металлических конструкций, назначение которых давно забыто и которые никогда не найдут и не найдут нового применения. Всё это выглядело убого. Большинство шатающихся людей отвергли бы это.
Между тем, что, должно быть, было дверью, и заколоченным окном лежал ряд тяжёлых копий и дротиков. Они были грубее армейских, отвратительные предметы, созданные для устрашения. Никто в Риме не мог выставить перед своим домом такой отвратительный арсенал; приличные люди просто имели фонарь, который забывали зажигать почти каждый вечер, и плитку с надписью cave canem, которая служила дешёвым сторожевым псом. Оружие было запрещено в городе. В сельской местности было позволено всё. Здесь, в дикой природе, охотничий предлог позволял любому мелкому персонажу, желающему выглядеть большим, украсить свой дом этим слишком очевидным оружием. Это не означало, что он мог им правильно пользоваться, хотя даже дилетант, орудовавший одним из этих свирепых зверей, был способен причинить вред.
Петроний Лонг залез в повозку, запряженную волами, и тихо пристегнул меч.
Я бы последовал его примеру, но тут в полуразрушенном жилище появился мужчина. Над тремя покосившимися деревянными ступенями с гнилыми ступенями находилась двустворчатая дверь, похожая на хлев. Неожиданно он выглянул наружу. Возможно, он услышал, как мы приближаемся. Очевидно, теперь он нас увидел.
Мы с Петронием тут же бросились к нему, чтобы поговорить. Дикий лай возвестил, что за нижней частью двери прячется злобная собака, отчаянно готовая напасть на нас. На мужчине была грязная безрукавка, недельная щетина и хмурый вид. Здесь не было места цивилизованным отношениям между путешественником и хозяином: он не собирался приглашать нас на выпечку в перистиле, отделанном под мрамор. Когда Петро сказал, что мы приехали из Рима… – родословная, которая, должно быть, была очевидна…
Не говоря ни слова, грубый хозяин распахнул нижнюю дверь, и мощный, оборванный мастиф сбежал по ступенькам, обрызганный бешеной пеной и слепой яростью.
Юстин и Лентулл бросились вперёд. Как всегда в критических ситуациях, Лентулл не знал страха; он действовал прежде, чем думал, а потом терял сознание от ужаса.
Вот так он чуть не лишился ноги. Теперь он схватил свирепую, рычащую собаку обеими руками за шею, когда та прыгнула на нас. Он держался, намереваясь спасти своего любимого хозяина. Мужчина из хижины побежал за собакой и слабо прыгнул на неё; скорее по удаче, чем по расчёту, он накинул цепь на её тяжёлую шею и защёлкнул замок. «Молодец, Клыкастый! Он просто проявляет дружелюбие», — пробормотал он, как и все недалекие хозяева. Он не понимал способностей и силы своей собаки, не надеялся её контролировать. Ему повезёт, если его однажды не найдут загрызённым собственным животным.
Мы отошли. Разъярённый Клыкастый теперь изо всех сил пытался освободить свою цепь от большого дерева, к которому был прикреплён её другой конец. Он так хотел убить нас, что, казалось, готов был задушить себя. Мы без колебаний позволили бы ему это сделать. Не выдержав, он бросился на дерево.
«Извините, я забыл, что он там. У нас мало людей, и он становится возбудимым».
«Тихо, мальчик!»
Собаку никак не удавалось заставить замолчать, пока хозяин не бросил в неё половинку старой амфоры. Промахнулся. Тяжёлый кувшин вполне мог расколоть собачий череп. Клыки, похоже, знали об этом трюке с винной банкой. Он тут же спустился и прокрался к основанию дерева, где и сидел, скучая и…
нытье.
Мы все стояли на поляне и проходили вступительные формальности.
«Я Проб, один из Клавдиев», — сказал человек из хижины. «Полагаю, вы о нас слышали». Он скрестил руки на груди и смотрел, не выражая открытой враждебности, но гордясь их известностью.
«Один из братьев?» — спросил Петроний, не отрицая, что нам рассказывали об этих людях.
«Такой я есть».
«Вы представитель семьи?»
«Может быть».
«А кто-нибудь из остальных живет здесь?»
'Несколько'
«Назови мне имена?» — Петро выглядел весьма терпеливым, хотя мне показалось, что он хочет надрать этому болотному слизню глотку. В Риме он бы припер этого ублюдка к стене; здесь же стены были в основном из-за отсутствия стен. Никто не хотел приближаться к дереву, где был прикован Фэнгс. Если сильно прижать подозреваемого к хижине, вся развалина, скорее всего, рухнет.
«Имена?» — Пробус медленно взглянул на Петро, затем вытер нос о рукав, если бы он был. Рукав у него был волосатый и мускулистый.
Он сутулился, как слабак, но, держу пари, дрался он грязно. «Имена, а?» Он был среднего роста, хорошо сложен, но неряшливо, с ремнём, спускающимся до уровня паха, и небольшим брюшком, нависающим над ним. «Здесь все знают, кто мы».
«Я из Рима, — повторил Петроний мягким тоном. — SPQR. Я хотел бы услышать некоторые подробности».
«Я очень занят, — похвастался Пробус. — Нет времени рисовать генеалогическое древо».
«И вас, я полагаю, много». Петроний всё ещё говорил дружелюбно. Я ждал, что он взорвётся. Туча мошек закружилась перед моим лицом, и я раздражённо пнул их. «Слышал ли я о двадцати братьях и сёстрах?»
«Юстус был старшим...» — Пробус считал на своих грязных пальцах. На нем был...
Глупая рожа, разыгрывающая хитрых ублюдков. Я почувствовал, как моё отношение ожесточилось. Это мог быть тот самый мерзавец, который пытал человека за протест против нарушения границ, избил его, отрезал ему конечности и бросил гнить. Одним богам известно, что потом сделали с пропавшей женой. Это, вероятно, случилось где-то здесь.
«Давай», — подбодрил его Петро, слишком уж вежливо.
«Юстус умер в прошлом году — по вашим словам, он, вероятно, умер от угрызений совести. Потом две девушки, я, Феликс — Феликс, счастливый и удачливый —
и умный маленький негодяй; ну, мы его рано потеряли, естественно... еще одна сестра, близнецы Виртус и Пий, и Эра, затем тройняшки, которые все умерли при рождении, Провиденция, Нобилис — его вы, люди, обычно вините каждый раз, когда яблоко падает с дерева, а владелец визжит: « Эти Клавдии его украли!»
С меня было достаточно. Проб продолжал свой длинный список, но его лукавое, насмешливое отношение было выше моих сил. С каждым новым именем я злился всё сильнее. «Хватит валять дурака!» Петроний схватил меня за руку, но я стряхнул его. «Пробус, ты знаешь, зачем мы пришли. Нашли тело, и оно было некрасивым. Перестань лгать и признайся, что Модест с женой приходили сюда жаловаться».