Чтение онлайн

– Посмотрел бы я на несчастного корабельщика, который тебя купит, – состроив зверскую рожу, сказал германец. – Обломки рабовладельческой галеры прибило бы к необитаемым берегам на следующий же вечер.

– Не преувеличивай моих скромных возможностей, – отмахнулся Казаков. – Я не супермен, каковых, впрочем, не существует. Поэтому я не верю ни в теорию вашего фюрера о сверхчеловеке, ни в архетипического Зигфрида, которого не брали огонь, вода, медные трубы и зубастые драконы. Невозможно побеждать все и всех. Честное слово, если можно обойтись без драки, лучше прибегнуть к хитрости. Понимаешь ли, любому и каждому солдату во все времена платят не за то, чтобы он дрался, а за то, чтобы побеждал. Другое дело, что думает об этом сам солдат. Не ошибусь, если скажу, что здешние рыцари тащатся от самого процесса сражения и прежде всего ценят личный героизм. Да хотя бы Ричарда Львиное Сердце взять! Только не проболтайся Мишелю, что я так говорил… Ричард, если судить по вашим рассказам, туп как пробка, но зато герой и образец для подражания.

– Точно! – воскликнул Гунтер. – Если король добьется сдачи города не битвой, а переговорами, его перестанут уважать. А коли первым войдет в пролом с окровавленным мечом в руке – менестрели сложат о нем новую балладу. Очень интересно ты заметил: платят не за то, чтобы дрался, а чтобы побеждал. А уж как ты победишь – задача для твоего разума. Точка зрения прагматичного двадцатого века.

Гильом давно перестал обращать внимания на двух оруженосцев, постоянно говоривших между собой на незнакомом наречии, решив, что провинциалы делятся впечатлениями о сицилийской столице. Иногда де Алькамо-младший тыкал пальцем в какое-нибудь темное здание и комментировал: это собор святого Януария, здесь расположились городские цехи, тут аббатство святой Цецилии…

– Где, где святая Цецилия? – моментом заинтересовался Гунтер. – Это?

– Построили при Робере Гискаре, сто пятьдесят лет назад, – пояснил Гильом, указывая на комплекс длинных зданий из крупного темного кирпича. На невысокой колокольне уже звонили утреню. – Вы, сударь, любопытствовали: королева Англии Элеонора и наваррская принцесса Беренгария остановились именно здесь.

Германец старательно считал кварталы и повороты, разделявшие старинное аббатство и дом семьи Алькамо. Оказалось, идти недалеко. Значит, придется наплевать на усталость, растолкать Мишеля (дело тяжелое, неблагодарное и чреватое последствиями в виде швыряния подушек и возмущенной ругани) и идти делать большую политику. Чем раньше письмо Годфри попадет в руки королевы-матери, тем лучше.

– Гильом, просветите бедных приезжих из захолустья. Как попасть на прием к королеве? Надо записаться у ее камердинера или принести рекомендательные письма?

Сицилиец посмотрел на Гунтера, как на полнейшего кретина и вздернул брови:

– Синьор Райхерт, не понимаю, отчего вы не знаете самых простых вещей. Правильно говорили про германцев, не в обиду вам будь сказано – медведи и лесовики, не знающие ничего, кроме меча, выпивки и своих белокурых девиц. Просто приходите в аббатство, просите, чтобы ее величеству о вас доложили, а уж в праве королевы вас принять или нет. У вас какое-то дело к Элеоноре?

– Письмо с далекой родины, – не вдаваясь в лирические подробности, ответил Гунтер. – И не у нас, а у нашего сюзерена. Придется будить шевалье…

Как и предполагалось, сэр Мишель беспробудно дрых. Процесс поднятия рыцаря с кровати прошел, однако, бескровно. Даже спросонья молодой Фармер понимал, что, если начнет кричать и ругаться, то перебудит весь дом. Кроме того, магическое воздействие оказало слово «Элеонора».

– Переодевайтесь, – рыцарь начал быстро копаться в мешках с вещами. – выглядите как варвары, ни дать, ни взять! Для лупанария ваши наряды еще сойдут, но… Не станем разочаровывать государыню – следует показать, что семья Фармеров достойна ходить под ее скипетром.

Еще раньше, в Нормандии, Мишель припас парадные одежды для оруженосцев – рыцарь вместе с Гунтером перерыл весь гардероб баронского замка и, наконец, обнаружил вполне достойные, пускай и скромные одеяния, сделанные не столь уж и давно для турнира в Руане. К счастью, темно-синие блио длиной ниже колена, узкие штаны-чулки и круглые шапки-калотт с ниспадающим на плечи шарфом еще не вышли из моды, а самое главное – являли собой одежду стиля «mi parte», «моя партия». То есть с помощью такового костюма мгновенно определялся социальный статус – любой мог понять, что гербовый рыцарь шествует в сопровождении двух оруженосцев, облаченных в его цвета. Естественно, что блио украшались эмблемами Фармеров.

– Чудовищно. Просто чудовищно! – Казаков пытался осмотреть себя с помощью малюсенького серебряного зеркальца, но получилось это лишь отчасти. – Это же неудобно!

Более напоминавшие лосины штаны-шусс жали в самых неожиданных местах, в длинных полах блио с разрезами по бокам и впереди с непривычки можно было запутаться, меч мешал и бил ножнами по бедру и голени. Отлично чувствовал себя только рыцарь, благо подобный наряд был ему в привычку. Но более всего господ оруженосцев удручили мягкие остроносые туфли из плотного сукна. Они должны были порваться о камни еще по дороге к аббатству. Мишель неожиданно терпеливо объяснил, что подобная обувка есть вещь парадная, а к тому же кто это, интересно, собирается идти к королеве пешком?

Представив себе жесткое седло, Казаков лишь сморщился.

Просыпавшиеся рано слуги исполнили приказ гостя де Алькамо со старанием, рачением и быстротой неимоверною: когда рыцарь со своими верными оруженосцами спустился вниз, к конюшне, их уже ждали взнузданные и оседланные лошади. Трое всадников в утренних сумерках выехали на узкие улицы Мессины.

Гунтер неожиданно поймал себя на мысли о том, что ни Мишель, ни кто другой никогда не объяснял ему, как следует вести себя при визите к королеве. Поход к принцу Джону, который молод, безалаберен и не настаивает на строжайшем соблюдении этикета – это одно, а вот посещение самой известной женщины материка, дочери герцога Аквитанского, вдовы королей Людовика Французского и Генриха II – это совсем другое. Собственно, Элеонора за время своей бурной и насыщенной событиями жизни создала половину истории Европы нынешнего столетия, имела близкое родство со всеми королевскими и герцогскими дворами, а, кроме того, королева-мать давно не являлась юной красавицей, по которой сходили с ума латинские монархи и арабские султаны. Элеонора вплотную подошла к семидесятилетнему рубежу, когда женщины, особенно королевы, обычно становятся чопорными и грозными вершительницами судеб.

Германец пребывал в полнейшей уверенности, что сейчас ему предстоит увидеть более ранее издание английской королевы Виктории, которая на старости лет превратилась в совершеннейшую ханжу, породив термин «викторианство». Все вокруг пропахло ладаном, лекарственными травяными настоями, душеспасительные книжки, личный исповедник с непременной подагрой, монашки и затхлые кельи… В общем, темный средневековый ужас.

Слуги монастыря – между прочим, мужчины из местных – приняли у благородных дворян поводья лошадей. Куда более искушенный в правилах этикета сэр Мишель отправился прямиком к аббатисе. Монастырь – территория Церкви, мать-настоятельница здесь вторая после Бога и никакие короли с королевами ей не указ.

Несмотря на то, что едва начало рассветать, жизнь в аббатстве бурлила. Женские бенедиктинские монастыри были столь же распространены по Европе, как и мужские, однако большинство обителей располагались отнюдь не на юге – инокини святого Бенедикта являлись более привычными жителям Франции, Дании или Британии. В Италии наоборот, превалировало мужское монашество (что, по мнению Гунтера, доказывало – здесь женщинам жилось гораздо лучше в миру, нежели в кельях).

Черноризицы, покинувшие храм после часа хвалитн, отчасти отправились в странноприимный дом, выполнявший одновременно роль госпиталя, другие пошли в обширный монастырский сад – ухаживать за растениями, носили воду из колодца с тяжелым воротом, трудились на скотном дворе. Святой Бенедикт полтысячелетия назад, составляя устав будущего ордена, записал, что монаху не подобает быть праздным, ибо праздность (уже являющаяся смертным грехом) лишь фундамент, на котором вырастает уродливое здание неправедной жизни и полощутся языки адского пламени отрицания добродетели и грешных помыслов. Все бенедиктинские монастыри были замкнутыми «экономическими системами», сами обеспечивали себя продуктами и всем необходимым для спокойной и небедной жизни.