Ночью
Шрифт:
– А какой их бес приводил... Я вошел спытать, чи распрягать мне коней. Гляжу, а их там напхано целый угол. Вот что! А мне что? Вот и маленькая панночка говорит:
"Ты ребеночка привез"... Какого ребенка, чудное дело...
Все засмеялись.
– Ну, теперь вы говорите: как сюда попали? Оба мальчика угрюмо потупились... Они ждали чего-то необычайного, а вместо того попали на допрос, да еще к Михаилу.
– Мы услышали, что ребеночек плачет,- ответила одна Маша.
– Ну, так что?
– Нам любопытно,- угрюмо ответил Марк,- откуда такое?
– Ого, ото!
– сказал на это Генрих, который, между тем, взял на руки свою Шуру.- Вот что называется вопрос! Спросите у него,- кивнул он на Михаила,- он все знает.
Михаил поправил свои очки с видом пренебрежения.
– Под лопухом нашли,- сказал он, отряхивая свои кудри.
Пренебрежение Михаила задело Марка за живое.
– Глупости,- сказал он с раздражением.- Мы знаем, что это не может быть. На дворе дождик, она бы простудилась.
– Ну вот, одна гипотеза отвергнута,- засмеялся Генрих,- подавай, Миша, другую...
– Спустили прямо с неба на ниточке.
– Рассказывайте...- возразил Марк, входя все в больший азарт.- Видно, сами не знаете. А мы вот знаем!
– Любопытно. Верно, от старой дуры, няньки?
– Нет, не от няньки.
– А от кого?
– От... от жида Мошка.
– Еще лучше! А что вам сказал мудрец Мошко?
– Расскажи, Вася,- обратился Марк к Головану.
– Нет, рассказывай сам.- Вася был очень сконфужен и чувствовал себя совершенно уничтоженным насмешливым тоном Михайловых вопросов. Марк же не так легко подчинялся чужому настроению.
– И расскажу, что ж такое?
– задорно сказал он, выступая вперед.- У бога два ангела...
И он бойко изложил теорию Мошка, изукрашенную Васиной фантазией. По мере того как он рассказывал, его бодрость все возрастала, потому что он заметил, как возрастало всеобщее внимание. Даже мать позвала отца и попросила сказать, чтобы Марк говорил громче. Генрих перестал ласкать Шуру и уставился на Марка своими большими глазами; отец усмехнулся и ласково кивал головой. Даже Михаил, хотя и покачивал правою ногой, заложенною за левую, с видом пренебрежения, но сам, видимо, был заинтересован.
– Что же, это все... правда?
– спросил Марк, кончив рассказ.
– Все правда, мальчик, все это правда!-сказал серьезно Генрих.
Тогда Михаил, еще за минуту перед тем утверждавший, что ребят находят под лопухом, нетерпеливо повернулся на стуле.
– Не верь, Марк! Все это - глупости, глупые Мошкины сказки... Охота,повернулся он к Генриху,- забивать детскую голову пустяками!
– А ты сейчас не забивал ее лопухом?
– Это не так вредно: это - очевидный абсурд, от которого им отделаться легче.
– Ну, расскажи им ты, если можешь...
– Ты знаешь, что я мог бы рассказать...
– Что?
Михаил звонко засмеялся.
– Физиологию... разумеется, в популярном изложении... Надеюсь, это была бы правда.
– Напрасно надеешься...
– То есть?
– Ты знаешь немногое, а думаешь, что знаешь все... А они чувствуют тайну и стараются облечь ее в образы... По-моему, они ближе к истине.
Михаил нетерпеливо вскочил со стула.
– А! Я сказал бы тебе, Геня!.. Ну, да теперь не время. А только вот тебе лучшая мерка: попробуйте вы все, с вашею... или, вернее, с Мошкиной теорией сделать то, что, как ты сейчас видел, мы делаем с физиологией... Вы будете умиляться, молиться и ждать ангелов, а больная умрет...
– Ну, умирают и с физиологией, я знаю это по близкому опыту...- сказал Генрих глухо.
– Частный факт, и физиология плохая...
– Этот частный факт для меня - пойми ты - общее всех твоих обобщений. Погоди, ты поймешь когда-нибудь, что значит смерть любимого человека, и частный ли это факт.
– Истина выше личного чувства!
– сказал Михаил и смолк. Он понял, что с Генрихом нельзя теперь продолжать этот разговор.
VIII
В комнате стало тихо. Дети недоумевали. Они не поняли ни слова из того, что говорилось, но ощутили одно: это спорность их теории. Они были смущены и нерадостны.
В это время Хведько, о котором все забыли, высунул опять голову из-за косяка двери.
– А что, мне распрягать коней, чи нет?
– произнес он с глубокою тоской в голосе.
Это вмешательство показалось всем очень кстати. Михаил весело засмеялся.
– Ага!
– сказал он,- вот еще один мудрец. Попробуем сейчас маленькую индукцию... Как ты думаешь, Хведор, куда мы с тобой ехали?
– Да я ж думаю никуда, только сюда. Он внимательно, не отрывая выпученных глаз, смотрел на Михаила, как будто боялся его шутливых расспросов.
– Ну?
– А что ну?
– Ну, приехали мы сюда или нет?
– Э, вы бо все смеетесь. Чего бы я спрашивал, когда оно само видно?
– Так зачем же лошадям стоять на дожде, дурню?
– От и я так думал,- обрадовался Хведько.- Оно хоть дождя уже нет, а таки лошадям стоять не для чего. Пойду распрягать. Так и говорили бы сразу...
И он поторопился уйти с видимым облегчением.
– Ну, и вы тоже... марш обратно!
– сказал отец.
– А... а деточку?
– сказала Маша печально. Виновница всей кутерьмы находилась в спальне. Мать тихо сказала что-то, и вскоре бабка вынесла ее на руках в хорошеньком белом свивальнике.
Среди кучи белья виднелась маленькая головка. Глаза смотрели прямо, на лице было то странно сознательное выражение, которое порой делает лица детей почти старческими. Девочка зевала и потягивалась.
– Гордячка какая!
– неизвестно почему решила про нее Маша, поднимаясь на цыпочки.
Если б мама была здорова, она, наверное, вспомнила бы, что детям нужно принести платье. Но теперь никто не обратил внимания на то, что они вышли, как и вошли, в одних рубашонках, Шура осталась на руках отца.