Обнаров
Шрифт:
– Узнаю! – наливая виски, похвалил Шалобасов. – Это по-нашему. По-питерски! Быка за рога. Давай, Костя, за нас. Хорошие мы мужики. Пусть нам и дальше в жизни везет!
– Давай.
Выпили.
– А ты знаешь, Костик, где мы с тобой познакомились?
Шалобасов хитро прищурил правый глаз, точно оценивая, сможет ли Обнаров вспомнить. Потом, вдруг решив больше не испытывать его, подсказал:
– Это было не на мосту, Костя. Ночь… Конец мая… Наша, Зареченская сторона….
– Та-ак…
– К нам менты боялись сунуться, не то что городские парни. И тут – ты! Ну, вспоминай. Вспоминай! Идешь, красавец, с Ленкой Малышевой, моей соседкой, по улице Зареченская!
– Да ты что?! Я забыл совсем.
– Идешь, точно по Невскому, вольготно так, красиво. Борзометр зашкаливает. Ноль эмоций на моих пацанов.
– Да… Да…
– Само собой, такую наглость надо было наказать. Мы выстраиваемся полукругом по всей ширине дороги. Я – посередине. Руки сжимают кастеты, пара «перьев» в запасе. А ты, с независимой физией, со спокойствием бульдозера прёшь, прямо на нас!
– Перед Ленкой выеживался.
– «Вот сучонок! – думаю. – Только слабину покажи!» Костя, я до сих пор помню этот твой толчок в плечо и то, как ты с Ленкой удалялся, неспешно, вальяжно, так ни разу на нас и не обернувшись, точно мы детский сад…
– Молодой был. Глупый… – усмехнулся Обнаров.
– Ты – настоящий мужик, Костя. Давай за тебя!
Выпили, закусили какой-то несущественной английской мурой, и Шаболасов затянул долгий, нескончаемый рассказ про самолеты, про полеты. Обнаров слушал его, слушал не перебивая, время от времени согласно кивая и улыбаясь шуткам. Ему было приятно сидеть рядом с так внезапно возникшим в его жизни знакомым из далекого детства. Ему нравились спокойная уверенность, несуетливость Шалобасова. Было в Шалобасове что-то такое, что трудно объясняется словами, но сразу чувствуется. Именно за такими людьми идут в атаку, именно ради таких людей без сожаления поступаются своими интересами, наконец, именно такие люди всегда придут тебе на помощь в трудный час.
– Андрюха, а возьми меня к себе, в авиацию, – шумно выдохнув сигаретный дым, вдруг предложил Обнаров.
– Нахрена тебе авиация?
– Форма нравится. У вас всем такую роскошную форму выдают или только лучшим?
– Всем, – махнул рукой Шалобасов.
– Жаль вот только, что ношение боевых наград ваша форма не предусматривает, – став вдруг очень серьезным, сказал Обнаров. – Сколько их у тебя, наград? Двенадцать?
– Не знал, что ты знаешь.
– Я – шантрапа в сравнении с тобой, Андрей Валентинович. Давай за тебя. Такие мужики, как ты, дают возможность жить и работать таким клоунам, как я. Это не по железнодорожному мосту на спор лазить. Это взрослые игры. Ты живой, а значит, ты победитель! Храни тебя Бог! Давай выпьем за тебя!
Шалобасов обнял Обнарова за шею, уткнулся лбом в его плечо, зажмурился, замер, и только желваки долго-долго ходили по щекам.
Расставались под вечер.
– Как ты летаешь в такую погоду? – спросил Обнаров, сквозь пелену дождя провожая взглядом очередной, шедший на взлет пассажирский самолет.
– Летают мухи и стюардессы, а я – работаю. Завтра эту хмарь всю утащит. Чувствуешь, ветер пошел? Смена воздушных масс. По метеосводкам антициклон подходит. Будет жара и сухо.
– Слава тебе, Господи! – от всей души сказал Обнаров.
– Держись, держись, Костя!
– У меня будет просьба к тебе, Андрюха.
– Не вопрос.
– Я проторчу здесь еще несколько дней. Ты уже завтра в Москве будешь. У меня в Москве жена. Понимаешь, она на девятом месяце. Скучает. Захвати посылку. Здесь одежда для малыша, для нее кое-что. Порадовать немного. Подбодрить.
– Конечно. Как зовут жену?
– Тая.
– Красиво. У меня условие. Вернешься, я вас с женой в гости жду. Со своей семьей познакомлю. Ленка, моя жена, будет счастлива.
– Ленка?
Шалобасов прищурил правый глаз.
– Ленка Малышева. Ты ее помнишь…
– Наталья Сергевна, не психуй! Ты хорошо расправляешь морщины, вот и… – Николай Алексеевич Сабуров рассерженно бросил ручку, захлопнул медицинскую карточку, погладил блестящую лысину, – не лезь в гинекологию!
Он встал из-за стола, подошел к шкафчику, достал коньяк, плеснул в стакан.
– На-ка, Журавлева. Выпей.
– Сам пей.
– Сядь.
– Что-то изменится?
– Сядь, я сказал! – рявкнул Сабуров и, взяв Наташу за руку, заставил сесть на рыжий кожаный диван.
– Куда только в районной консультации смотрели? Ребенок большой. У нее таз узкий. Сама она не родит.
– Всякое бывает. Кесарево сделаем. Чего ты разошлась-то?
– Вот, у тебя нет невестки, Сабуров, поэтому жесткий ты человек. У меня есть! Я ее люблю! А еще я брата люблю. Ведь если с ней или с ребенком что случится, я… Я просто не знаю, что будет! Так что ты думай, Сабуров! Думай своей гениальной лысой башкой. Соображай!
Она отвернулась. По щеке поползла слезинка.
– Ната, Ната… Профессиональней. Ты же врач!
– Какой я врач… Морщины расправлять много ума не надо. Ну вот. Мой коньяк выжрал. Сабуров, вот как в институте ты привык в одну харю трескать, так оно и осталось!
– Какие проблемы, милая? Сейчас будет и коньячок, и лимончик, и колбаска сырокопченая.
Наташа погладила Сабурова по лысой, как бильярдный шар, голове.
– Сабурчик, миленький, ты только девочку не пугай, ладно? Помягче. Поделикатнее. И хватит сиднем сидеть! Поднимайся. К ней пойдем. Только подожди, я нос припудрю.
На предложение лечь в клинику до родов Тая ответила категоричным отказом.
– Почему, Таисия? – недоумевала Наташа. – Здесь же комфортно. Отдельная палата, как маленькая квартира: прихожая, гостиная, спальня, ванная, туалет. Есть готовить не надо. Питание сбалансированное. Прекрасный сад. Постоянно под присмотром. Врачи, внимательные.
– Костя будет переживать, узнав, что я в больнице. Я останусь дома. Но… К чему этот разговор? Я не понимаю. Что-то не так? – Тая внимательно посмотрела на золовку, потом на Сабурова. – Николай Алексеевич, почему вы молчите? Что с ребенком?