Одна из многих
Шрифт:
— Но это же несправедливо, — возмутилась Анжела. — Певец, писатель — это талант. А продюсер — «купи-продай».
— Продюсер — это другой талант. Которого у тебя нет.
— Ну, не знаю… — потерянно сказала Анжела.
— А зачем тебе вся эта концертная деятельность? Летать на внутрирейсовых самолетах, селиться в дешевых гостиницах, вокруг молодые самцы, пьянки-гулянки, и ради чего? Чтобы продюсер набил свой кошелек?
— А что же делать? Я ведь не могу прийти в концертный зал и спеть. Меня никто не пустит.
— Снимись в кино. В эпизоде. Можешь там спеть. Вот тебе и клип. И никаких расходов. Еще и тебе заплатят.
Кира Сергеевна подвинула к себе телефон. Послушала и сказала:
— Телефон вне зоны досягаемости. Все время вне зоны. На том свете он, что ли…
— Кто?
— Дима Савраскин. Молодой режиссер. Начинающий. Пусть он тебя посмотрит.
Сели обедать. Громко тикали настенные часы.
У Киры Сергеевны было уютно, хоть и бедновато.
— Зачем тебе вся эта суета? — не понимала Кира Сергеевна. — Вокальные ансамбли «Сливки», «Виагра» — названия зазывные. А кого зазывают? Богатого мужика. Такого, как Николай. А у тебя уже есть. Ты уже зацепила. Так ради чего?
— Они хотят петь, — возразила Анжела. — Как птицы.
— А птицы, по-твоему, просто так поют? Тоже зазывают самца или столбят территорию. Просто мы, люди, не понимаем птичьего языка. А если б понимали — в ужас пришли.
Анжела хотела выбрать удобное время для переговоров с Николаем. За ужином? Или, может быть, в ресторане, когда все вокруг красиво. Или в постели после любви. А может быть, до?
Если Николай оплатит раскрутку, Анжеле не придется пять лет отдавать семьдесят пять процентов. Она практически сэкономит пять лет.
Анжела не выдержала и спросила перед телевизором, во время футбола. Шел матч «Спартак» — «Динамо».
— Раскрутка стоит пол-лимона долларов. Дашь?
— Какая раскрутка? — не понял Николай.
— Клип. Шлягеры. Альбом. Реклама. Время на телевидении.
— А-а…
На поле футболист гнался за мячом. Он летел, как пущенный снаряд. Николай напрягся. Футболист ударил по мячу. Мяч пролетел мимо ворот. Николай расслабился.
— За что платить? — спросил Николай. — За то, чтобы тебя никогда не было дома? За то, чтобы ты обслуживала целый зал?
— Что значит обслуживала? — обиделась Анжела.
— А певичка, по-твоему, кто? Обслуживающий персонал. Я плачу, мне поют. Раньше дворяне и аристократы никогда не шли в актерки и в певички. Для этого существовали крепостные актрисы.
— Так это когда было…
— Не так давно. Сто лет назад.
Николай и Анжела посещали тусовки. Не сидеть же дома. Анжела видела, как молодые девицы — не хуже ее, а даже лучше — толпами двигались и перемещались, хищно поглядывая по сторонам, как ястребы на охоте. Они высматривали себе мужиков — таких, как Николай.
Они хотели получить поддержку в жизни, мужское прочное плечо в обмен на драгоценную молодость, которая цветет так ярко и коротко.
Девицы завидовали Анжеле, зыркали недоброжелательно. Задавались вопросом: что он в ней нашел? Почему одним все, а другим — ничего? Анжела не считала, что ей так уж повезло.
Когда Николай выходил из ванной и фланировал голый по квартире, у него висело пузо мелким фартуком.
Анжела замечала:
— Ты толстый…
Николай начинал следить за питанием. Ел по списку.
Живот подбирался, но отвисал второй подбородок.
Николай стал ярко одеваться. Купил желтую кофту, как футурист.
Он хотел казаться молодым и, как сейчас говорят, навороченным и отвязным.
— Не будь смешным, — говорила Лена. — Над тобой будут смеяться.
— Смеяться — не плакать, — отвечал Николай. — Ты не хочешь меня понять.
— Не хочу, — соглашалась Лена.
— Мне шестой десяток. Я скоро буду старый, — продолжал он.
— Ты уже старый.
— Но я не чувствую своего возраста, и я хочу прожить еще одну жизнь.
— А меня куда? На мусорку?
— Почему на мусорку?
— Остаться одной под старость лет…
— Ты не одна. Я есть у тебя. Дети. Деньги.
— Значит, все в порядке. Да? Все хорошо и даже замечательно.
— А что плохого? — выкручивался Николай.
— Ты — предатель. А предателям знаешь что полагается?
— Смертная казнь, — отвечал Николай.
— Предательство передается по цепочке. Ты предал меня, она предаст тебя. Уйдет к ровеснику.
— Предположим, уйдет, но ведь яйца не отрежет. Я останусь тем же, кем был.
Николай улыбнулся. Лена смотрела на него, точнее, сквозь него, как врач смотрит на больного.
— Смейся, — сказала она. — Только запомни: смеется тот, кто смеется последний…
У Анжелы начался роман со своей квартирой.
Николай подключил дизайнера. Это была молодая женщина с круглыми глазами, похожая на Лилю Брик в молодости. Ее и звали Лиля.
Лиля оказалась тихая, покладистая, но если ей что-то не нравилось, — стояла насмерть.
Купили люстры, светильники, ковры. Анжела хотела ковры китайские, но Лиля заставила купить традиционные туркменские ковры. Заставила пробить балконную дверь до полу, получился стеклянный кусок стены. Решетка на балконе — кованая и прозрачная. Вид — на крыши домов, как в Париже.
На балконе поставили столик с табуреточками. Можно было сидеть, пить кофе и смотреть на крыши. Эти крыши навевали мысли и мечты. О чем? Конечно же, о любви.
Николая она любила, как говорят — по-своему. Не так, как хотелось бы, но все же… Она о нем заботилась, как будто он был ее ребенком.
Однажды у Николая на лбу выскочила шишка ни с того ни с сего. Врачи тут же стали двигать бровями, нагонять страх. Анжела в больницу не пустила и резать не разрешила. Сама делала компрессы из распаренных отрубей. Придирчиво рассматривала шишку, будто это произведение искусства. И в конце концов шишка стала мягче, потом уменьшилась. И постепенно растаяла.