Одна из многих
Шрифт:
За окном смешанный лес — сосны и березы. Счастливые собаки — Шарфик и Роза. Елена ничего этого не видела. Жизнь текла мимо нее. Глаза Елены были повернуты внутрь своей израненной души.
«Тебя бы на поле, бахчу обрабатывать», — думала Анжела. Но сказать такое она не решалась. Покорно слушала и молчала.
— Коля был такой красивый в молодости. А сейчас — чистый крокодил. Веки тяжелые, глаза застывшие. Куда все подевалось?
— А вы его любите? — не понимала Анжела.
— Не знаю. Я хочу, чтобы он умер. Чтобы никому не достался.
— Грех так говорить, — пугалась Анжела.
— Может, грех. А может, и нет. Он мне всю душу намотал на кулак. Я не могу так жить. И без него не могу.
— А вы могли бы его обратно полюбить?
— Могла бы. Но своего, а не всеобщего. Он принадлежит всем, кроме меня: друзьям, подругам, бизнесу. А теперь яхту хочет купить. Бороздить океаны. Я его вообще никогда не увижу.
— А вы с ним вместе по океанам, — посоветовала Анжела.
— Да ты что? Его главная задача — не встретиться со мной и не пересечься ни при каких условиях…
Елена наполнила рюмку. Выпила залпом.
Анжеле показалось, что хозяйке нравилась ее депрессия. Она ее холила и лелеяла и не хотела расставаться.
— Если вы будете все время выпимши, он вас бросит, — предупредила Анжела.
— Вот как раз наоборот. Он будет бояться, что я пропаду без него. А если бы я была крепкая, сильная и самостоятельная — он стряхнул бы меня, как сопли с пальцев. Иди гуляй… И взял бы малолетку на тридцать лет моложе. У них сейчас это модно. А так… он будет тихо трахаться на стороне и приходить домой. Как ни в чем не бывало. И я как ни в чем не бывало. Не карандаш, не испишется. А там, глядишь, старость подойдет, все системы откажут, и его прибьет течением к родным берегам, как старое бревно…
— Значит, все неплохо, — поняла Анжела.
— Плохо, — проговорила Елена. И замолчала, глядя в стол.
Анжела открыла духовку и проверила мясо длинной вилкой.
— Я хочу, чтобы он радовался мне каждый день, говорил: «Ты лучше всех, ты — единственная…»
«Ну точно Анна Каренина», — думала Анжела, выключая духовку.
Хозяин не любил пересушенное мясо.
В доме часто собирались гости.
Приходилось готовить, накрывать на стол. Анжела крутилась как веретено.
Гости съедали все в одночасье. Разоряли стол как вандалы.
На Анжелу не обращали внимания, как будто она не человек, а предмет. Швабра в углу.
Лена тоже преображалась. Становилась царственной, недоступной. И было невозможно себе представить, что она снисходит до прислуги и даже беседует с ней на личные темы.
Анжелу это задевало, но не слишком. Она-то знала все свои преимущества. У нее все впереди, а у этих — на середине, если не дальше.
В торжественных случаях вызывали пиротехников, и они зажигали в небе диковинные букеты. А однажды написали на полнеба: НИКОЛАЙ. Это был его день рождения.
Ракетницы бабахали, в небе светилось его имя, а сам Николай уходил на заднее крыльцо и что-то писал в блокноте.
— А почему вы не с гостями? — спросила Анжела.
— А мне не интересно, — просто сказал Николай. Подумал и добавил: — Я на другое заточен.
Он был заточен на работу и получал ее в любых количествах.
Лена была заточена на любовь, но не получала желаемого. И этот душевный голод мучил ее, как голод физический.
А на что заточена Анжела? На счастье. И она шла к нему — не любым путем, а только прямым и праведным.
Николай сидел на крыльце, спина колесом. Что-то писал, глядел перед собой и снова писал.
Анжела думала, что жизнь богатых состоит из тусовок, развлечений и романов. А она состоит из труда, из труда и еще раз из труда. С утра до позднего вечера. Короткий перерыв на сон — и опять колесо закрутилось. Николай так жил, и ему это нравилось. Задумал — осуществил. Жизнь — спектакль, а он сам себе режиссер.
Стало смеркаться. Николай зажег фонарик. Светил на странички. Потом поднял голову и спросил:
— Ты чего стоишь?
— Отдыхаю, — сказала Анжела. — Дышу.
— Я тебе нравлюсь?
— В каком смысле? — не поняла Анжела.
— Как мужчина.
— Нет.
— Почему?
— Вы — чужой муж.
— И что?
— Я чужого не беру.
— Все берут, а ты не берешь?
— Не все берут, — возразила Анжела.
— Просто я старый для тебя.
— Я этого не говорила. Это вы сказали.
— А ты хитрая… — сказал Николай.
Последнюю фразу он проговорил, стоя вплотную к Анжеле.
— У тебя волосы дымом пахнут, — отметил Николай.
— Шашлыком, — уточнила Анжела.
Жасминовый куст низко свисал над головой. Николай поцеловал ее в губы. Губы оказались жесткие, как у Алешки Селиванова.
Анжела стояла и пережидала поцелуй. Нельзя сказать, чтобы она ничего не чувствовала. Еще как чувствовала.
Среди деревьев возникла Елена.
Увидела целующихся. Постояла. И ушла.
Было очень глупо себя обнаружить. Тогда пришлось бы устраивать скандал с битьем посуды. А так — можно продолжать праздник, пить и напиваться, наполнять себя алкоголем от пяток до бровей.
После перестройки стало модно обращаться к психоаналитикам. Как в Америке.
Николай стеснялся открыться незнакомому человеку. Это все равно, что стоять без штанов. Он исповедовался Раисе — жене своего лучшего друга Георгия. Раиса была старше мука на шесть лет. Сначала это было незаметно, но потом вылезло.
Раиса — мудрая, терпеливая, щедрая. Она готова была отдать людям все, что у нее было: время, опыт, душу, — буквально перетекала в собеседника. Николай догадывался: будь она молодой и прекрасной, ей не понадобились бы все эти крючки: мудрость, щедрость. Но поскольку не было основного — ТЕЛА, приходилось пускать в дело ДУШУ. Все очень просто.