Чтение онлайн

— Здравствуйте, Настя. Хорошо. А что вы умеете писать?

— Все!

— То есть?

— Репортажи, корреспонденции, расследования, очерки, колонки, проблемные статьи, анализы, обзоры!

— Здорово. А передовицы, некрологи, фельетоны, спорт?

— Умею!

— А криминальную хронику, рецензии на книги и фильмы?

— Тоже!

— А заметки натуралиста, советы хозяйкам, умелые руки, курьезы, юмор?

— Да!

— Простите, не совсем вежливый, быть может, вопрос, глубокоуважаемая Настя… Сколько вам лет?

— Восемнадцать!

— Понятно.

— Но в журналистике я с четырнадцати!

Я предложил ей сделать один материал. И у нее отлично получилось.

Лет десять назад в большом книжном магазине. У дверей раздается гадкий электронный писк. Охранник бросается к молодому человеку и выдергивает у него из-под мышки увесистый альбом репродукций. Молодой человек возмущается. Охранник намекает насчет милиции. Юноша возмущается еще громче:

— Вы что, думаете, я украсть хотел? Очень надо! Я просто так, для прикола! Прикалывался я, понимаете?

Он так искренне и убедительно вопил, что его отпустили.

Кто ж тогда знал, что «прикол», а также «стёб» в наше время станет едва ли не главным объяснением всего на свете?

Напишет гуманитарный мыслитель омерзительную по тупости и злобе статью — тут же наготове толкователи: «Что вы, он на самом деле хороший, добрый и утонченный, а это так, интеллектуальная провокация. Проще говоря, прикол. Он прикалывается, а вы всерьез, как тот охранник! Вы бы еще милицию позвали, фу!»

Снимет культовый режиссер бездарный и претенциозный фильм — и сразу: «Что вы, разве вы не видите, это же просто стёб! Поэтому и сценарий слабый, и актеры плохо играют, и монтаж ни к черту. Это специально! Неужели непонятно? Он стебается, а вы на полном серьезе критикуете, нельзя же так!»

Конечно, никому не хочется прослыть тупым педантом, надутым индюком-консерватором. Поэтому мы охотно соглашаемся, что там был прикол, тут стёб, здесь — шутка, провокация, парадокс, вызов и всё такое.

А вот другая история, тоже обыкновенная и чуточку смешная.

Даже две истории.

Один человек собрался купить автомобиль. В разных салонах цены, естественно, разные. Вот наконец он нашел нужную модель по самой подходящей цене. Звонит. Менеджер говорит: «Да, да, приезжайте, я вас жду, я вас буду встречать у входа, я сам лично продам вам машину!» Приезжает. А там в салоне цена гораздо выше, чем была по телефону. А главное, этого менеджера нет на месте. И не только на месте, но и вообще нет такого человека. Потому что это был не менеджер салона, а работник колл-центра, он сидит совсем в другом месте (может, даже в другом городе) и отвечает на звонки потенциальных покупателей, а вовсе не продает машины. «Как же так? — говорит человек. — Значит, меня обманули?» — «Что вы! — честно отвечают менеджеры. — Это же просто такая завлекаловка!»

Другой человек купил очень, ну просто страшно дорогие часы. У богатых свои причуды. Но, как положено сверхдорогим часам, они через годик остановились. Он понес их в фирменную мастерскую. Часовщик посмотрел механизм и сказал: «Вот ведь незадача… Сломалась одна деталька, а у нас ее нет. И нигде нет. Потому что ваши часы — старого модельного ряда. Уже полгода как не выпускаются». — «Но позвольте, — вскричал этот богач с причудами, — ведь это часы на сто лет! Ведь девиз вашей фирмы — часы от деда к внуку!»

Часовщик посмотрел на него даже с некоторой жалостью.

Что общего между стёбом-приколом и рекламным враньем?

Исчезновение истины, вот что.

Куда-то она делась из нашего обихода. Истина как важнейший житейский инструмент, как постоянный измеритель вещей и поступков. А также истина как высшая нравственно-философская ценность.

Звучит ужасно напыщенно. Но, боюсь, дело обстоит именно так. На наших глазах размывается — уже совсем почти размылась — граница между истиной и ложью. Кругом одна сплошная виртуальная реальность. Никнеймы, аватары, фотошоп, цифровой монтаж и, конечно же, реклама и пиар. На этом фоне теряют смысл самые простые вопросы: «А это правда было? А ты на самом деле так думаешь?» Такие вопросы лучше не задавать, потому что ответ известен: «Так надо, старик. Не бери в голову, это я прикалываюсь».

Конечно, чрезмерная серьезность смешна и нелепа. Глупо по любому поводу устраивать шерлок-холмсовское расследование. Нелепо по любому вопросу высказывать свои глубоко выстраданные мысли.

Но боже мой, как тоскливо жить в мире, где вместо правды — политическая или экономическая целесообразность, а вместо искренних мыслей — сплошной стёб и прикол.

Наверное, надо привыкать. Но не хочется.

Перечитал и подумал: ведь скажут — прикалывается старик…

Ирина Николаевна рассказывала:

— В блокаду мы остались в Ленинграде. Папа и я. Мама еще до войны умерла. Папа был искусствовед и критик, уже старый, доцент университета. А я была совсем молоденькая, поздний ребенок. Красивая была — вот, видите на фото, это я. А, то-то же! (смеется). У папы был аспирант, он пристроился при каком-то учреждении, где очень хорошо кормили. И повадился он к нам ходить. Что вы, что вы (смеется), никакого Мопассана! У папы были картины разных художников. Он приходил их на еду выменивать. Этюд Левитана — буханка хлеба. Рисунок Серова — два стакана гречки. Ух, я его ненавидела! Однажды иду, вижу — его дом разбомбило. Одни развалины горят. Я чуть в бога не поверила. Но потом подумала: считать немецкий снаряд за десницу божью — слишком жирно будет для фашистов. Так и не поверила в бога.

Анна Викторовна рассказывала:

— Была у нас в классе такая Лена. Жила в соседнем дворе. Очень странная. Подойдет, громко дышит, а потом вдруг спросит: «Ты Чехова любишь?» — «Люблю, а что?» Покраснеет и молчит. В войну пошла на фронт, потом вернулась беременная. В шинели, ремень косо на животе. Родила близняшек. Моя мама к ней заходила — нищета, говорит, полная, две девочки в ящиках от комода лежат, как в гробиках. Ну, умерли потом, конечно, довольно быстро. А в сорок пятом, прямо перед победой, она вдруг ко мне пришла, в шелковом платье, глаза подведенные, сумочка в руках очень красивая. Сидим, говорить вроде не о чем. Меня соседка позвала на минутку, возвращаюсь — Лены нет, только сумочка лежит. Я за ней, во двор: «Лена, Леночка!» Никого. Вечером стала готовить — смотрю, хлеба в буфете нет. Она вытащила, значит, и убежала. А сумочка осталась, вот. Хорошая, правда? Даже теперь не стыдно пойти в театр.