Они не мы
Шрифт:
– Я всё понимаю. А когда он исчез?
Неловкое, гнетущее молчание. В какой-то момент Алексу кажется, что он задал крайне неприятный, неправильный вопрос, и от этого хочется провалиться сквозь землю. Всё его раздражает: и эта комната в грязном доме, и мать Виктора. И Сфера.
– Две недели назад был здесь, - говорит старушка. – Обещал, что вот-вот поменяем воздушные фильтры. Он там на работе ходатайство писал. Где ж это видано, чтобы люди в масках спали? А мы спали. Кстати! – старушка вдруг оживилась.
– Он оставлял конверт. Держите. Я не вскрывала.
Алекс озадачен. К нему уже приходил инспектор, который требовал сообщать ему обо всём. Нет, про события снаружи Сферы, конечно, Шваку знать необязательно. А вот конверт – другое дело. Это вполне может быть уловкой полиции. Но Алекс всё равно берёт письмо и прячет в карман.
Если бы он своими глазами не видел Виктора там, на холме… То был бы на сто процентов уверен, что парня держат в казематах полиции. А расследование – пыль, чтобы сбить всех с толку. Чёрный туман, которым пропитан промышленный район. Но теперь он понимает: игра сложнее, и её невольным участником оказался он сам. Соучастником масштабного преступления, которое готовят повстанцы.
– Так и не женился Виктор?
– Нет, - старушка снова смахивает слезу. – Я у него одна осталась. Он был моей опорой. Верую, что он найдётся. Мне больше не на что надеяться.
Главред размышляет, что в таком возрасте мать Виктора уже не способна работать. Нигде. Значит, ей дают социальный талон на день. Немного воды – ровно столько, чтобы не умереть от жажды. И всё. Подчиняясь порыву, он достаёт из кармана комбинезона свою недельную получку. 70 талонов. Многие семьи о таком лишь мечтают!
– Держите, - говорит Главред, протягивая ценность.
– Зачем? – испуганно отвечает старушка. – Не нужно. Я прекрасно справляюсь. У меня имеются некоторые накопления…
Но глаза её горят. Алексу неловко. Он просто кладёт талоны на стол и уходит. Он везунчик. Не знает о жизни в старых, полуразрушенных квартирах. Забыл – всё это осталось в далёком-далёком детстве. Да и тогда под Сферой было чище, чем сейчас. Алекс ничего не знает о голоде. И его родители давным-давно почили в стене воспоминаний. Он везунчик, и только зря мучает себя неудовлетворением.
Главред шагает по улице и размышляет. Если Швак следит за ним, то у инспектора есть повод предъявить подозрение. Алекс входит в Метро. Тихо скользит возле патруля. До запретного времени ещё далеко – солдаты спокойны. Здесь, в подземке, ему всегда легко. Почему? Тоннели, простирающиеся в темноте, манят. Хочется вступить в неизвестность, и от этого в душе что-то начинает переворачиваться.
Найдя спокойное место на мёртвой станции, он вскрывает конверт. Маленькая записка. Всего одна строчка. «Лично Александру. Я всё знаю. Не верь, не бойся и не сдавайся. Правильный выбор – это выбор между плохим и ужасным».
И всё. Больше – ничего, пустота. У костра греются нищие. Мусор тлеет в бочке – тепла почти нет. Быть может, мать Виктора тоже скоро покинет квартиру и будет искать спасения среди таких же. Когда талоны закончатся. Многие граждане поступают именно так, пока не попадут на каторгу.
В своём хорошем комбинезоне Алекс может представлять для них лакомую добычу. Но Главреду нестрашно. Он вообще не умеет бояться. А потому – не обращает внимания на взгляды, которым его обдают незнакомцы. Подойдя к нищим, Главред швыряет бумажку. Её жадно пожирает пламя, Алекс уходит прочь.
«Хозяин, без преувеличения, великий человек. После нашей с ним случайной встречи меня пригласили на приватную аудиенцию, только для избранных журналистов. Их набралось чуть больше десятка – двенадцать человек, и мне выпало почётное место, довелось сидеть рядом с Ним.
Самый высокий и крепкий охранник, довольно связно для своих габаритов излагая мысли, приказал нам отложить в сторону автоматические ручки и бумагу и угостил крепким чёрным напитком, название которого я не запомнил. Может, кохве или коэ, помню точно, что с ним полагалось употреблять полупрозрачный порошок белого цвета - сахар, и у многих моих коллег возникли затруднения.
Я же, вспомнив слова мудрого деда, вскрыл пакетик, высыпал туда порошок и размешал большим пальцем, чем удостоился благодарственной улыбки главного охранника. Хотя я обжёгся, ведь напиток был горячим, но не один я – все журналисты тут же последовали моего примеру, и многие лишь силой воли тут же не выдернули палец обратно. Я вытер руку о комбинезон и попробовал чёрный напиток – вкус оказался отвратительным, но это всегда так, в первый раз даже женщина кажется нам страшной и нелепо скроенной.
Быстрым шагом вошёл Хозяин и уселся за стол, составленный из ящиков, в которых транспортируют питательную смесь. Он сделал знак рукой, и вся охрана тут же вышла за дверь – безусловный знак доверия к нам, как и то, что при входе нас обыскали три разных группы стражей. Чёрная маска безупречна. Шлем сидит на нём, как влитой.
Воздух, который подавался в зал, был настолько чистым, что у меня кружилась голова. Должно быть, именно таким дети дышат в первые часы своей жизни.
– Друзья, - сказал Государь. – Рад вас всех видеть, у всех хорошее настроение, весна… Но, уважаемые репортёры, здесь не трибуна. Не стану я искать тяжёлых фраз. Вы – голос Главы, уста нашего идеального государства. Я и сам бы писал в газеты, но скажите мне, когда? Ни болтунов здесь нет, ни лакировщиков… Не люблю я их. Ведь не всё так идеально, как будет. Но вы не должны обращать внимания на них. Больше, вы должны доносить в Департамент Благочестия, если редакторы не дают вам писать мои слова. Это первое дело. Хамства я не потерплю. Иногда я думаю, можно ли жить по-другому? Может ли наше общество быть лучше? Нет. Да. Я имею право думать. Только я здесь имею право думать. Ваша задача записывать, оформлять мои мысли в такую оболочку, чтобы их поняли все.