Чтение онлайн

– Что такое «смерть до приезда "Скорой"?» Что это означает?

– Да то самое и означает, – встрепенулся я. – Вызов поступает, когда больной еще жив, но, пока «Скорая» передвигается по городу, он благополучно отдает богу душу. Иногда такое происходит.

– И что в таких случаях предпринимает врач «Скорой помощи»?

– Если смерть наступила менее чем полчаса назад, врач обязан проводить реанимационные мероприятия, вызвав на подмогу реанимационную бригаду. Однако в большинстве случаев помочь уже не удается... А в чем дело?

Марина кивнула на экран:

– Видишь, здесь именно такой случай. Написано, что реанимационные мероприятия эффекта не дали. Но на подмогу твой Четыкин никого не вызывал. Это может что-нибудь означать?

Я пожал плечами:

– Строго говоря, инструкция в какой-то мере нарушена. Но бывают разные обстоятельства. Может быть, у него не было времени сделать вызов. И потом, Четыкин – опытный врач, он может безошибочно предполагать, что больному уже не поможет никакая бригада. Такие решения остаются без последствий, особенно если родственники не предъявляют претензий.

– Или если родственники с самого начала преследуют определенные цели, да? – проницательно взглянула на меня Марина.

– Ты полагаешь... – пробормотал я, с недоверием разглядывая застывшие на экране строчки.

Вызов касался некоей больной по фамилии Смирнова, страдавшей, как и покойный Зелепукин, опухолью печени в последней стадии. Метастазами, видимо, были затронуты уже многие внутренние органы, и больная была, несомненно, обречена. Но, пожалуй, Марина права – этот случай заслуживал внимания хотя бы потому, что был похож на предыдущий.

– Распечатываем? – уточнила Марина.

Я кивнул, она нажала какую-то кнопку, и из принтера вылезла полоса белоснежной бумаги с отпечатанным на ней текстом.

– Ищем что-то похожее? – спросила Марина.

Искать теперь пришлось недолго – у Четыкина за один месяц случилась еще одна смерть до приезда «Скорой», и эта смерть показалась мне еще сомнительнее. Больной Саврасов, состояние после острого нарушения мозгового кровообращения – однако смерть наступила, по заключению Четыкина, от острого инфаркта миокарда. А самое главное, что настораживало, больной был одинок и пользовался услугами неизвестной сиделки. То есть неизвестной нам, а не ему. Полагаю, что больному она была знакома, но в тексте об этом не было ни слова.

Эта информация также подверглась распечатке, и я, пряча листки в карман, предложил Марине немедленно съездить на ее машине хотя бы по одному адресу. Во мне проснулся инстинкт охотника – в том или ином виде он присутствует в душе каждого мужчины.

Час был уже довольно поздний, не слишком подходящий для неожиданных визитов, но Марина неожиданно легко согласилась – видимо, охотничий инстинкт присущ и некоторой части прекрасной половины человечества.

Но Марину, видимо, кое-что смущало, потому что по пути на улицу Добролюбова она меня спросила:

– И что же ты собираешься сейчас сказать наследникам гражданки Смирновой? Мол, не злодеи ли вы, уважаемые наследники? – Она с интересом покосилась на меня и слегка улыбнулась.

Вопрос был далеко не праздным – я действительно не знал, что сказать предполагаемым наследникам. Но мне казалось, что я сумею прочитать ответ на их лицах, даже не задавая никаких провокационных вопросов, – поскольку был убежден, что преступление должно оставить на них какой-то отпечаток. Во всяком случае, судьба квартиры тоже представляла известный интерес.

Когда мы добрались до места, было уже десять часов вечера. Марина остановила машину возле основательного семиэтажного здания и выжидательно посмотрела на меня.

– Подожди меня здесь, – предложил я. – Я мигом поднимусь – и обратно.

Марина отрицательно покачала головой.

– Одного я тебя не отпущу, – возразила она. – Вдруг тебя опять ударят чем-нибудь тяжелым по голове, и ты забудешь, кто ты и откуда... Только этого мне еще не хватало!

– Хорошо, я согласен, – ответил я. – Но любые переговоры предоставь вести мне. У меня нюх на преступников.

– У них, к сожалению, на тебя тоже, – сказала Марина. – Поэтому я и взялась тебя сопровождать.

Мы поднялись на третий этаж. Еще на лестнице до нас донеслись чуть приглушенные звуки безудержного веселья, возбудившие во мне смутные подозрения. Подозрения переросли в уверенность, когда мы вышли на лестничную площадку. Музыка доносилась из-за двери именно той квартиры, где недавно проживала несчастная Смирнова. Музыка была блатной и очень громкой. Вдобавок она сопровождалась раскатами смеха и пьяными выкриками. Собственно, способность веселиться под такую музыку вызывает у меня оторопь. Песня, в которой мужественный баритон повествует о том, как он, отсидев пятнадцать лет, зарезал неверную подругу и сел еще на пятнадцать, может развеселить разве что того, кому присудили гораздо меньший срок.

Однако обитатели квартиры не разделяли моих сомнений и веселились на всю катушку. Марина посмотрела на меня с тревогой и вцепилась в мой рукав.

– По-моему, нам лучше отсюда уйти, – сказала она.

Мне и самому так казалось, но жаль было потраченного времени.

– Мы только спросим, не дома ли хозяйка, – пробормотал я. – Выдадим себя за дальних родственников. И выразим соболезнование, когда узнаем печальную новость.

– Звучит довольно кощунственно, – недовольно произнесла Марина.

– Не ехать же обратно с пустыми руками, – не слишком убедительно возразил я и нажал на кнопку звонка.

Долгое время никто не открывал, а потом дверь внезапно и с грохотом отворилась, точно отброшенная взрывом, и на пороге возникла пьяная в дым девица в черной ажурной кофточке, под которой колыхалась спелая грудь, и в огненно-зеленых фосфоресцирующих сланцах.

– Какой красавчик, м-м-м! – безо всякого вступления промычала она и властным движением привлекла меня к своим вздрагивающим жарким полушариям.