Перелом
Шрифт:
Мужской голос:
– У аппарата.
– Николай Прокофьевич?
– Это я.
– Здравствуйте. Говорит Кира Петровна Реутова, помните? Лежала в больнице с Дарьей Ивановной. Позовите ее, если можно.
Помолчал.
– Дарьи Ивановны нет.
– Как, она уже выходит?
– Совсем вышла. Померла Дарья Ивановна.
Я сжала трубку до боли в пальцах.
– Быть не может! Я же на прошлой неделе с ней разговаривала. Такая бодрая была, веселая... Умерла! От чего же?
– Случай случился. Каталась по квартире на своем стуле, я ей сделал на колесиках...
– Знаю. Она говорила: очень удобный.
– Удобный, да не совсем. Одна была дома, я - на работе. Поехала на кухню, видно, колесом зацепилась за дверь да и грохнулась. Да виском о притолоку. Прихожу домой, ее кличу: "Даша!" А Даши нет. Милицию вызвали, следователя. Вскрытие делали. Порешили: несчастный случай. Хоронили из морга. Пожгли в крематории, как велела.
Ну что тут сказать? Я спросила (врач во мне заговорил):
– А что показало вскрытие?
– Рак цветущий. Оставалось ей жизни полгодика, если не меньше. Говорят люди: лучше для нее, что так, сразу кончилось, без мучений. А кто знает, сколько намучилась, пока лежала там одна? Ведь нашел я ее не на стуле, а поодаль, метра два. Ползла, значит, куда-то стремилась. Муки-то, они не временем мерятся. Иной за полчаса больше намучится, чем другой за полгода. Все-таки голос бы ее слышал...
Помолчал. Опять заговорил:
– Один теперь остался. Чашку ее возьму в руки и плачу: где ты, Дашенька моя сладкая?
И впрямь заплакал.
– Николай Прокофьевич, успокоитесь...
– А я спокойный. Только один...
Разговор оборвался: истекли три минуты.
Значит, так. Нет Дарьи Ивановны. А все-таки надо жить. Живет же, оставшись один, Николай Прокофьевич? Доктор Чагин? Теряют, но живут...
Вошла Люся:
– Кира Петровна, обед готов. Сюда вам подать или сами на кухню выйдете?
– Сама выйду.
– Что-то плохое по телефону сказали?
– Подруга моя умерла.
– Горе-то какое! И хорошая?
– Чудесная старая женщина. Вместе в больнице лежали.
– Конечно, жалко. А вы не переживайте. Вам свое здоровье надо беречь...
Пока обедали, пришел Митя. Люся и ему тарелку поставила; есть не стал. Чем-то был расстроен. Люся глядела на него молитвенно; он на нее не глядел.
– Так я пойду?
– спросила она. Не сказала - спросила.
Ответила я:
– Конечно, идите. У вас еще своих дел, должно быть, уйма.
Ушла. Наконец-то поговорим с Митей наедине.
– Все-таки я предпочла бы ей платить за работу.
– Исключено.
– А Валюн где? Я его так и не видела.
– Смылись куда-то с Наташкой.
– Не любишь ее?
– А за что ее любить? Эталон паразита. Школу кое-как кончила, на тройках. Двоек теперь, как известно, не ставят: себе дороже. Никуда не поступила, работать не пошла. Прямо по Евангелию: живите, как птицы небесные. Не сеют, не жнут, а господь бог их питает.
– Ты, что ли, господь бог?
– Мы с тобой господа боги. Валька тоже не работает и работать не хочет: говорит, все равно скоро в армию.
– Что же они едят?
– Что есть в доме, то и едят. Придут, пошарят в холодильнике, что понравится - вытащат. А откуда берется - им неинтересно. Пробовал не покупать продуктов, не класть ничего в холодильник. Никакого впечатления. Живут как ни в чем не бывало. Ходят в гости, там их, наверно, кормят.
– Ну это уж никуда не годится.
– Я тоже так думаю. А им плевать. Пробовал с Валькой говорить никакого эффекта. "Нельзя жить за чужой счет".
– "А почему нельзя?" смеется. У вас с матерью, говорит, мораль прошлого века. То можно, этого нельзя. А по-нашему - все можно. Хиппи, те вообще живут как хотят, по помойкам питаются. Пробей такого.
– Недружно, значит, живете?
– Мало сказать, недружно. Вроде врагов. Почти не разговариваем. Он-то еще ничего бы, к нему я привык. Главное - она. Ничтожество, козявка, а самомнение - во! Будто весь мир осчастливила, что за Вальку вышла.
– Мне она показалась скромной девушкой.
– Нахалка, каких мало. Поедят с Валькой, посуду не вымоют. Я как-то намекнул, что неплохо бы за собой помыть посуду. Фыркнула и удалилась. Всей спиной показала, что выше этого. Кому же мыть? Приходится мне. Самый свободный человек в доме. Скриплю зубами, но мою. Думаю: мама приедет, во всем разберется. Вместе решим, как и что.
– Сейчас для меня не время решений. Я ложусь в больницу, в отделение Чагина. Надолго ли, не знаю. С каким результатом - тоже пока неясно. Когда будет ясно, тогда и решим. А пока...
– Понял. Пока пусть живут, как птицы небесные?
– Пусть живут. Деньги на книжке еще есть?
– Кое-что осталось.
– Трать осмотрительно, но не скупо. Пусть не ходят побираться по чужим людям.
Ушел недовольный.
Оставшись одна, размышляла. Принять решение - как это трудно! И как легко навсегда оттолкнуть от себя Валюна...
В тот день он так и не появился. Видно, избегал объяснений - черта многих мужчин. В чем, в чем, а в этом он мужчина.
24
На другой день явился Чагин.
– Рад видеть вас, Кира Петровна. И, как я вижу, в добром здравии.
– Ну, уж какое там мое "здравие"...
– Ничего, приобретете. Милости просим в наше отделение. Место для вас приготовлено.
Сух, строг и не улыбнется. Ни тени жалости на лице.
– Что, изменилась я, Глеб Евгеньевич?
– Не без того. Естественно после вашего перелома.