Перелом
Шрифт:
Прочитала я записочку и сама не знаю, кивать мне или мотать. С одной стороны, любит она его, а любовью не только человека, пня можно выправить. А если он это затеял только за-ради квартиры? Подумала-подумала и решила: дай кивну головой, пиши, мол, там разберетесь. Да.
Написала она ему письмо и отправила через ходячую. Пишет: люблю и все такое прочее, жду ответа, как соловей лета. День назначила, когда ему прийти. Накануне волосы на бигуди накрутила, расчесала - ну кукла и кукла. Даже губы накрасила, а он нейдет. Может, у него работа срочная? Все бывает. Только больше о нем ни слуху ни духу. Зина не в себе, тихая стала, только глаз полыхает. Думаю, зря я тогда кивнула... Плохо девке. Рудик обманул. Был сын, и того своими руками отдала. И мать ей вроде не мать, а захватчица. Ничего не скажешь, заботится о Зинке, белье меняет, передачи носит, а любить не любит. Опять же заново запивать стала. Одно время, как Зина покалечилась, бросила было, а теперь снова здорово!
И в самом деле, когда Марья Михайловна пришла (уже без Владика, его больше не пускали) и стала протирать пол под моей кроватью, я явственно почуяла запах спиртного. Окончив уборку, она с нелепой улыбкой на миловидном лице села на табурет, расставила ноги и сипло запела "Ромашки спрятались, поникли лютики"... Зина со своей кровати кинула в нее стакан. Марья Михайловна с цирковой ловкостью поймала его. Все это походило на бред...
22
Неожиданная новость: приехал Митя! Не писал, не телеграфировал, просто приехал! Все такой же - бледный, редковолосый, но милый, милый до невозможности! До чего же люблю его, старшенького!
– И зачем ты приехал? Пропускаешь занятия, ведь последний курс, а здесь ты мне все равно ничем не поможешь. Вот выпишут - тогда повезешь домой. А так-то чего ради?
А сама была рада без памяти, что приехал. Он смотрел с удивлением, словно не узнавая. И в самом деле, судя по зеркалу, изменилась я крепко. Остриженная, ненакрашенная, в безобразном халате. Сутулая, на костылях мешок мешком.
– Ну, пойдем в холл, там поговорим.
– Однако ты молодец, мама! Уже на ногах.
– Не на ногах, на костылях.
– Важно, что не лежачая. Для такого перелома совсем неплохо восстанавливаешься.
– А откуда ты знаешь, какой у меня перелом?
Смутился:
– Я тут говорил с твоим, как его, Михаилом Михайловичем. "Автором сустава". Смотрел твой последний рентген. В общем, там все в порядке. Ты не беспокойся...
Ох, эта врачебная бодрость!
– Говори прямо, что-нибудь не так?
– Нет, мама, все нормально. До чего же ты стала мнительна, прямо как больная.
– А я и есть больная.
– Я думал, что ты прежде всего врач.
– Зря думал. Ну, ладно, рассказывай, как там у вас.
– Нормально.
– Любимое словцо сегодняшней молодежи: о чем ни спросишь, все у них "нормально".
– С хозяйством справляетесь?
– Справляемся. К нам твоя знакомая, Люсей зовут, помогать приходит. Помнишь ее? Люся Шилова, твоя пациентка.
Вспомнила. Была такая в прошлой жизни, давным-давно. Красивая, с темной косой, полувырванной пьяным мужем...
– Вы ей хоть платите, Люсе?
– Что ты! Не берет ни копейки. Говорит, жизнью тебе обязана.
– Не берет так не берет. Еще что нового? Как Валюн?
Митя покраснел:
– Мамочка, я долго думал, говорить тебе или нет, но все-таки решил скажу.
– Что такое? Заболел? Из школы выгнали?
– Хуже: женился.
Прямо обмерла:
– Женился? На ком же?
– На своей однокласснице, Наташе Спириной, помнишь такую? Бывала у нас.
– Не помню. Как же их зарегистрировали, если ему восемнадцати нет?
– Обошлись без регистрации. Живут, говоря пышно, во грехе.
– И где же это они живут?
– Разумеется, у нас. Наташины родители резко против. Валька им не нравится. И странно было бы, если б нравился. Я бы такого зятя на порог не пустил. Они люди трудовые, степенные, отец - рабочий, жестянщик высокой квалификации, мать - пенсионерка. Хотели в школу жаловаться, раздумали. Огласки побоялись.
– Какая она из себя, эта Наташа? Что-то не припомню.
– А никакая. Цвета пыли. Да там почти что и нет Наташи. Маленькая, дохленькая, а характер - дай боже!
– Вы с ней ссоритесь?
– Стараюсь не замечать.
– А на какие средства, прости за бестактность, они живут?
– На наши. Значит, на твои: моя стипендия - капля в море. Наташкин отец и слышать не хочет, чтобы им помогать. Сам, говорит, женился - сам содержи жену и себя. Вполне резонно.
– Где же вы все разместились?
– Молодые - в твоей комнате, я - в угловой, с балконом.
– Загадили они, верно, мою комнату?
– Не без того.
И тут, неожиданно для себя, я заплакала. Почему-то до слез стало жалко именно мою комнату - просторную, чистую, с высоким потолком. С видом на громоздящийся город, на изогнутые цветки фонарей...
– Мама, не плачь, а то буду жалеть, что тебе сказал. Думал - как лучше, а вышло хуже. Валька обещал сам тебе написать.
Вытерла слезы:
– Прости. Разболтались нервы. Лежишь тут, лежишь... Врачи насчет выписки пока отмалчиваются. Тебе сказали хоть примерно, когда меня выпишут?
– Месяца через полтора-два. Что-нибудь в мае.
– Боже мой! Я, кажется, уже не могу лежать. А главное, в чем смысл? Лечения все равно никакого. Одна гимнастика да процедуры. Так бы я и дома могла лечиться. Ты поговори с ними, Митюша. Пусть они меня выпишут под твою ответственность...
Что-то не совсем понятное в Митином выражении лица:
– Михаил Михайлович тебя пока не отпускает. Рентген контрольный, то да се...
– Говори прямо: не прижился сустав?
– Пока неясно. Возможно, еще приживется. А если нет...
– Еще одна операция?
– Не исключено, - осторожно ответил Митя.
– Коновалы они, коновалы!
– не своим голосом крикнула я.
Сидевшие в холле обернулись, явно шокированные.
– Ну вот этого я от тебя, мама, не ожидал. Ты, кажется, человек разумный. Врачи сделали что могли. И продолжают делать. Сложный перелом. Пришлось сместить взаимное расположение бедра и таза. Я тебе нарисую, ты сама увидишь, какая там у тебя картина...