Пьесы
Шрифт:
С о р о к а. Напоминают… разноцветный тюльпан.
П у т н и к о в. Глупости говорите! Это — карта! Обыкновенная географическая карта. Я напишу об этом статью.
С о р о к а. В прошлый раз вы хотели написать «Историю игры в поддавки»?
П у т н и к о в. Смешно? Смеются те, кто не хочет думать. А вы сравните… всегда есть с чем сравнивать. Эта игра напоминает тактику батыевской конницы.
С о р о к а. Мне некогда заниматься военной историей.
П у т н и к о в. Глупости, глупости! Вы не умеете организовать свой день. Вот ваш покорный слуга сегодня написал восемнадцать писем, отослал три бандероли, составил план двух статей, прочел две главы из Плутарха. Это помимо основной работы… Нужна система. Система — прежде всего!
С о р о к а. Вы, как всегда, правы. У меня нет системы. Вообще я очень несобранна. И много теряю из-за этого. Вот свежий пример… Эту штучку Кузьма подобрал на кургане. А мы ведем раскопки в лощине.
П у т н и к о в. Лошадка… она и случайно могла там оказаться.
С о р о к а. Кузьма знает одну легенду… Она натолкнула меня на мысль…
П у т н и к о в (иронически фыркнув). Слава богу.
С о р о к а. Вдруг этот курган — действительно место древнего захоронения?
П у т н и к о в. Я подумаю… а вашу находку, молодой человек, мы выставим в музее.
К у з ь м а. Ох, всыплет мне мамка за эту… выставку! Да ладно! Семь бед — один ответ. (Уходит.)
С о р о к а. Какой милый мальчишка!
П у т н и к о в. У вас все милые… все добрые! Между прочим, мать этого мальчишки называют волчицей. И — заслуженно. (В лоб ему шмякнулось яйцо.) Ну вот, пожалуйста. Нет, знаете… я предпочитаю иметь дело с мумиями… с иссохшими скелетами. Благодарю вас, молодой человек! (Уходит.)
С о р о к а. Ты метко бросаешь, Кузьма. Но как мне кажется, не в ту цель.
Входит К у з ь м а.
К у з ь м а. А пусть мамку мою не трогает.
С о р о к а. Твоя мамка вряд ли нуждается в защите… в особенности от Валерия Николаевича. (Уходит.)
Появляется П а в е л, затем П а в л а.
П а в е л (выставив палец). Ветер! А я супротив всех и всяких ветров! (Рванул ворот рубахи.) Вот он я! Дуй! Брус выстоит.
П а в л а. Пустозвон! Гремишь как бочка пустая. Ум-то где вытряс?
П а в е л. Не ум — душу всю вытряс. От Сталинграда до самой Праги душа в братских могилах… И под танком душа, где дружок мой Илюха… Его бы в списки семьи… навечно… как в списки Родины! А семьи — нет… Нету семьи!
К у з ь м а. Как же нет, тятя? Вот я, вот мамка… А там — Алешка… Есть у тебя семья!
П а в е л. Умник мой! Голова светлая… Эх, Кузька!
К у з ь м а. Мы дощечку вот здесь приколотим, как на солдатских домах. Только вот написать что — подскажи!
П а в е л. Пиши: «Илья Евстигнеев, солдат, друг. Вечная память!»
К у з ь м а (пишет). Хорошо как, душевно!
П а в е л. Потому что — солдат, потому что — друг!
К у з ь м а. Жаль, пишется криво.
П а в е л. Это ничего, сын. Это не страшно: главное — память. А ко Дню Победы мы это имя на мраморе высечем!
К у з ь м а. Готово! Неси молоток, приколотим.
П а в е л уходит.
Павла выносит из дому четвертинку, прячет на чердак.
П а в л а. Тайничок-то пополнить надо. Сейчас друга поминать станет.
К у з ь м а. Ему же нельзя, мам! Ему же врачи запретили.
П а в л а. Пускай хлещет… коль полоса такая настала. Протрезвится — совесть начнет трепать. И я маленько добавлю.
К у з ь м а. Отрава же, мам! Опять в госпиталь ляжет!
П а в л а. Охота — пусть травится. (Уходит.)
Кузьма, вспрыгнув на чердак, разбивает бутылку.
П а в е л (возвращаясь). Надо на видном месте прибить.
К у з ь м а. Он какой из себя был… Евстигнеев то?
П а в е л. Веселый, крепкий, как груздь. (Прибивает дощечку.) Так ладно?
К у з ь м а. В самый раз.
П а в е л. Сколько их там полегло… веселых, крепких… Помянуть бы… душа иссохла.
К у з ь м а. Ты свой лимит давно выбрал.
П а в е л. Если чуть-чуть, а? В тайничке-то, поди, припрятано? Ну-ка, наведи, сын, ревизию!
К у з ь м а (лезет на чердак, оттуда). Пусто! Даже никакого намека.
П а в е л. Хоть помирай. Голова пухнет…
К у з ь м а (спускается вниз). Маешься… было бы из-за чего!
П а в е л. Ты у меня умник, сын. А тут промахнулся. Вот послушай. Илья сказывал. Призвал как-то князь русский проповедников разных. Они всяк свою веру хвалят. Как же, Русь — кусок лакомый! Один толкует: мы-де сала не едим. Другой тоже нашел чем хвастать: у нас, мол, плоть обрезают. Третий вовсе зарапортовался: дескать, хмельного на дух не принимаем. А четвертый по-нашенски рубит: «Мы не обрезаемся, а водку салом закусываем». Прогнал князь трех проповедников. С четвертым стал пить да приговаривать: «Питие есть Руси веселие».
К у з ь м а. Он, князь-то, поди, в меру пил.
П а в е л. Кто устанавливал ту меру? Наша мера: пей, пока ноги держат.
К у з ь м а. Ты как-то сказывал, омуток приглядел… свозил бы! Мне порыбачить охота.
П а в е л. Правда, что ли?
К у з ь м а. Раз говорю, значит, правда.
П а в е л. Тогда поплывем… это как раз у выпасов. Заодно и подпаска моего сменим. (Уходит.)
Выходит П а в л а.
П а в л а. Копачи-то уж на кургане шарятся… Че их понесло?