Чтение онлайн

– Да, мы, – призналась Панина. – Пошли отсюда быстрее!

Возле подъезда Маши Соловьевой стояли «скорая помощь» и милицейская машина.

Без десяти девять мать Маши Соловьевой толкнула дверь в комнату дочери:

– Долго ты еще спать собираешься? – женщина была раздражена. – Вставай, иди в магазин. Всю работу на меня взвалила. Взрослая дочь, а все делать приходится мне, – она в руках держала деньги. Дочь на замечание матери никак не реагировала. – Ты думаешь вставать? Давай быстрее!

Мать окинула взглядом комнату дочери. Ее взгляд остановился на пластмассовой бутылочке, стоящей на краю письменного стола.

– Снотворное… – произнесла она. – Ты что, таблетки мои брала? Кто тебе разрешил, кто позволил? – она потянула за край простыни. – Вставай быстро, я тебе сейчас задам!

Но уже через несколько секунд женщина издала истеричный вопль и, медленно теряя сознание, стала оседать на кровать рядом с мертвым ребенком. Она очнулась быстро, принялась трясти дочь за плечи. Маша не подавала признаков жизни.

– Доченька, доченька, открой глаза! Что с тобой? Что с тобой случилось? Да проснись же, проснись! – еще не веря в то, что произошло, женщина пыталась привести дочь в чувства. – ; Открой глаза, дорогая! Прости, прости, что я на тебя кричу! Просыпайся же, просыпайся!

Тело дочери было холодным, руки уже не гнулись, кончик языка торчал изо рта. Женщина бросилась к телефону, принялась вызывать «скорую», истерично вопя в трубку:

– Моей дочери плохо, она не просыпается! Приезжайте скорее!

– ..?

– Четырнадцать лет.., четырнадцать… Слышите? Выпила таблетки снотворного… Маша Соловьева, – женщина с трудом смогла вспомнить адрес.

– ..?

– Мать, мать звонит вам, вот кто! Скорее! Немедленно!

После звонка женщина бросилась на лестничную площадку, принялась звонить соседям.

Приезд «скорой помощи» Алиса Мизгулина видела: она в это время пересекала двор, направляясь будить Веронику Панину. Через два часа Вероника и Алиса уже сидели на крыше восемнадцатиэтажного дома. Они дрожали, плакали, просили прощения друг у дружки и вместе у мертвой Маши. Они понимали, что обе виноваты в смерти своей подруги. Над двумя сидящими на корыте из-под цемента девочками кружили, рассекая воздух острыми крыльями, ласточки. Они пищали, словно предупреждая девочек, умоляя их одуматься.

– Все, нам уже не жить, – сказала Вероника.

– Почему не жить?

– Нас с тобой посадят в тюрьму.

От всего происшедшего у Вероники мутился рассудок. Ее ум, ее сердце упорно пытались найти виновного, мысли лихорадочно носились по кругу.

– Мы, мы с тобой виноваты, слышишь, Алиска?

– Нет, не мы.

– Нас посадят в тюрьму, все узнают, чем мы с тобой занимались. Ей уже все равно, она уже спаслась, – Вероника вспомнила когда-то давным-давно слышанное, что человек, находящийся под следствием, но покончивший жизнь самоубийством или даже умерший своей смертью, считается невиновным.

Потрясение было сильнейшее. Может быть, попадись сейчас подругам какой-нибудь сердобольный человек, который их внимательно выслушал бы, дал бы им выговориться, выплакаться, нарыдаться вдоволь, на душе у них полегчало бы, возможно, этот человек – неважно, мужчина или женщина, богатый или бомж, – смог бы им дать верный совет и отговорить от страшного шага.

Но к сожалению, на крыше никого не было, а далеко внизу, у подъезда дома, стояли уже две милицейские машины и машина «скорой помощи». Там толпились люди, переговариваясь, обсуждая страшную трагедию, Ведь Машу и ее родителей в доме знали все. Девочки жили тут с рождения и учились в одном классе.

– Пойдем, – Вероника поднялась и дернула Алису за руку.

Та покорно, как робот, встала, запрокинув заплаканное лицо, посмотрела в безоблачное небо на ласточек, вычерчивающих замысловатые фигуры.

– Пойдем, пойдем… – тихо, ласково, но настойчиво позвала Вероника, и они, держась за руки, двинулись к краю крыши.

Они шли по разогретой крыше, под ногами иногда трещало стекло разбитых бутылок, на теплом битуме оставались их следы. Они медленно приближались к краю крыши. У ограждения лежал поддон, сколоченный из грубых досок. Вероника первая стала на поддон, затем забралась на парапет. Алиса медлила.

– Иди сюда, – стоя на парапете, позвала подругу Вероника и протянула обе руки.

Алиса подала ладони, холодные, ледяные, хотя на улице было жарко.

– Ну иди же, иди ко мне!

Алиса взобралась на парапет. Ее качнуло, но она смогла удержать равновесие. Пальцы рук Алисы и Вероники сцепились так же крепко, как на съемках последней сцены порнофильма, но ни одна, ни другая не чувствовали боли. Они смотрели в небо.

– Пойдем, у нас нет выхода, – сказала Вероника и тихонько потянула подругу за руку.

Алиса инстинктивно попыталась выдернуть ладонь из цепких пальцев подруги, но это ей не удалось. Две фигурки на краю крыши восемнадцатиэтажного дома судорожно дернулись, качнулись, попытались обрести равновесие… Но сорвались и полетели вниз. На уровне четвертого этажа их руки разжались.

На землю они упали одновременно.

Удар был резкий, с хрустом. Такой хруст бывает, когда падает на кафельный пол круто сваренное яйцо, – неприятный, сухой хруст, от которого сердце стынет, по спине бегут мурашки и на голове шевелятся волосы.

Мужчина, складывающий в багажник своих «Жигулей» пустые канистры из-под бензина, вздрогнул и оглянулся. На асфальте в десяти шагах от него в неестественных позах лежали две девочки. Кровь медленно растекалась по серому от пыли асфальту и казалась невероятно яркой.

Мужчина окаменел на несколько мгновений, канистра упала из его рук и громко зазвенела.

«Скорая помощь», стоявшая у подъезда соседнего дома, оказалась ненужной. Врачи, а они, как известно, не боги, воскресить человека, упавшего на асфальт с крыши восемнадцатиэтажного дома, естественно, не могут.