Чтение онлайн

На днях я трахнул его в очках, и он был очень громким. Ну, пока они не запотели и мне не пришлось их снять.

— Тише. Она заснула, — шепчет он.

— А что случилось с твоей явной ненавистью к ее местонахождению поблизости с тобой?

— Думаю, она спокойная. Мурчит как автомобильный двигатель для такой крохи.

— Мне ее оставить?

Его выражение лица ненадолго озаряется, затем он снова изображает безразличие.

— Мне все равно.

— Как назовем ее, мистер Мне Все Равно?

— Мока, — говорит он без сомнений.

— Моча?

— Европейское произношение, К вместо Ч. Она черная с карими глазами. Ей подходит это имя.

— Тогда Мока.

Я сажусь на край дивана рядом с ним, провожу рукой по его груди и наклоняюсь к нему.

— Ты хорошо сегодня справился.

— Все не настолько серьезно, — бормочет он, пытаясь звучать непринужденно, но его грудь вздымается от моих прикосновений. Ему действительно нравится моя похвала. Она превращает его в послушного котенка.

А еще он терпеть не может, когда я его ругаю.

Поэтому я использую эти две крайности, чтобы лучше приручить его, сбалансировать его неуравновешенный характер, чтобы он не совершал никаких импульсивных поступков.

Наше первое знакомство не вписывалось в мои планы, но теперь это моя миссия. Такому человеку, как Гарет, нужен более эмоционально зрелый и строгий партнер рядом с ним, чтобы держать его в узде, иначе он в конце концов сорвется.

Когда он сейчас смотрит на меня, у него такое спокойное выражение лица, почти довольное.

— Это значит, что ты не будешь сегодня давиться моим членом?

— Не-а, ты упустил свой шанс, — на его щеках появляются ямочки, и я не могу сдержать улыбки, когда устраиваюсь рядом с ним.

— Здесь мало места. Сядь на стул, — ворчит он, когда я пододвигаюсь ближе.

— Подвинься.

Я слегка толкаю его, просовывая одну руку ему под затылок, а другую – на грудь, и закидываю ногу на ногу, обнимая его сбоку. Он такой теплый, а его запах – бергамота и чего-то уникального только его – обволакивает меня, как наркотик.

Он издает тихое ворчание, касаясь моей руки.

— Жарко.

— Только ты тут горячий.

— Как банально, — бормочет он, слегка покашливая, чтобы скрыть улыбку.

— Но все равно сработало, — я изучаю резкую линию его подбородка и веснушки, рассыпанные по носу. Мои пальцы находят край рукава его рубашки, приподнимая его ровно настолько, чтобы провести по нарисованным стрелам на его руке.

— Что они означают? Просто дань твоей любви к стрельбе?

— И да, и нет, — он смотрит в потолок, выражение его лица омрачается. — Ты знаешь, что символизируют скрещенные стрелы?

— Равновесие между противоборствующими силами? Или, может, то, как ты уравновешиваешь свои образы, которые надеваешь на публике и наедине с собой?

— Не совсем. В любом случае, мой образ влияет на все сферы моей жизни, — он тихо вздыхает. — Стрелы напоминают мне о том, что, как бы я ни старался удержать все на своих местах, под поверхностью всегда таится хаос. Дело не в слабости или отсутствии дисциплины. Это напряжение и постоянная тяга между тем, чтобы держать себя в руках, и тем, чтобы потерять контроль. Считай это парадоксом, напоминанием о том, что я никогда не смогу контролировать себя так, как хочу

Я провожу подушечкой большого пальца по стреле, обдумывая его слова. Я не думал, что в них заложен такой глубокий смысл.

— Я – одна из тех вещей, которые ты не можешь контролировать, но и не можешь противостоять их притяжению?

— Перестань быть таким самоуверенным, — насмехается он, хотя его взгляд смягчается. Он переводит взгляд на мою грудь. — А твоя татуировка?

— Она о перерождении.

— Перерождении? Не об опасности?

— Нет, — я провожу пальцами по чернилам. — Змея, сбрасывающая кожу, символизирует выживание и рост. Силу через перерождение. Что важно оставаться в движении, приспосабливаться и никогда не чувствовать себя слишком комфортно.

Он замолкает, его рука опускается к краю лилии, нарисованной чернилами на моем боку. Его прикосновение неуверенное и обжигает, хотя он и не касается ее полностью. Он отстраняется, продолжая гладить мурлыкающего котенка у себя на груди.

Он всегда такой – не против того, что его трахают, связывают или доминируют над ним во всех отношениях, но не решается на простые проявления привязанности. Как будто слишком свободные прикосновения ко мне будут многого ему стоить. Единственная причина, по которой он все еще прикасается к моей руке, которую ранее пытался убрать со своей груди, вероятно, в том, что он забыл о ней.

— А лилия? — спрашивает он, нарушая молчание.

— Я всегда восхищался ее силой и тем, как она расцветает в самых суровых условиях.

Он тихонько хмыкает, не соглашаясь и не возражая, его мысли, кажется, где-то далеко.

— Малыш?

— Да? — рассеянно отвечает он. По крайней мере, он больше не злится на это обращение.

— Почему ты был в таком плохом настроении на стрельбище?

— Я не был в плохом настроении.

— Гарет, я знаю, когда ты не в себе. У тебя был слишком отстраненный взгляд, и ты даже не заметил, что пошел дождь. Гиперфиксация – вот твой самый говорящий признак.

Он моргает, его глаза слегка расширяются.

— Ты назвал меня Гаретом.

— А не должен был?

Он пожимает плечами, но на его лицо появляются ямочки.

— Я предпочитаю, чтобы ты называл меня по имени, а не по фамилии.

— Ладно, но у тебя не получится сменить тему. Что тебя так разозлило?

Его юмор исчезает, сменяясь чем-то настороженным.

— Папа и Килл помирились. Или в процессе этого.

— И?

— А меня отодвинули на второй план, — он замолкает, его челюсть сжимается. — Ну, это звучит драматично, но да. Мне это не нравится. Я должен быть самым любимым сыном отца.