Чтение онлайн

– Объясни тогда.

– Коротко говоря - так. Чем быстрее они окрепнут, поднимутся, тем больше нас за мир станет. Тем скорее войны кончатся. А может, их и вовсе не будет.

– Ну, если так еще...

По направлению к совхозу прошла машина - золотистая покачивающаяся полоса ощупывала понизу стволы деревьев, дробясь в них.

– Твой главный поехал, - кивнул Китанин; он помолчал тем особым молчанием, когда решают, говорить ли дальше.
– Поберег бы ты его директор: как-никак - инвалид. Легко ли весь день железными-то ногами махать?

– Не могу, Иван Маркелыч.

– Что так? Или не жалко?

– Не то слово. Ему скоро в полную упряжку запрягаться.
– Тарас Константинович помедлил, объяснил: - На пенсию, Иван Маркелыч, собираюсь.

– Да нет будто, - в сомнении сказал сторож.

– Это как же нет?
– Директор даже чуточку опешил.

– Не слыхать ничего про это.

– Ну и что же?

– Значит, и не собираешься. Пока - хотя бы.

Тарас Константинович заинтересовался.

– Это почему же? Разве обязательно должны говорить?

– А как же? Чего когда случиться должно - народ завсегда раньше знает. Ты сам посуди. Кого сымать будут - знают. Кого поставят - опять знают. Деньги когда меняли, помнишь?
– за неделю все знали. Народ нынче, Константиныч, скажу тебе, - с ушами да с глазами пошел. Все слышит, все видит.

Китанин пошвырял веткой догорающие угли, спросил:

– Ты побасенку не слыхал такую? Опоздал солдат из отлучки. Да еще под градусом явился. Ну, его благородие и взъярился, дает взбучку. Туды-растуды твою, - как смел? Солдат ему и говорит: так что, ваше благородие, все едино - расформировывают нашу часть. Тот тогда - еще пуще. Кто тебе, болван, сказал? Бабы, отвечает, ваше благородие, сказали. На базаре. Зерна покупал, они и сказали. Ну, офицер-то не дурак был, - понял, да и сник сразу. Эх, говорит, дурья голова, - что ж не спросил, куда меня пошлют? Беги узнай.

Посмеялись; продолжая ворошить веточкой тускнеющие угли, Китанин убежденно сказал:

– Все одно, Константиныч, дома не усидишь. Хоть и на пенсию выйдешь.

– Почему же?

– Нутро у тебя не то. Тебя как завели, так и будешь крутиться. Пока пружина не откажет.

– Дома, Иван Маркелыч, не усижу, это ты прав. Какую-никакую работенку, а возьму, конечно. Хоть сторожем, к примеру, пойду.

– Сторожем ты не пойдешь - зря слово сказал.

– Почему?

– Моторный ты больно. Тебе кипеть надо, а не так, чтоб ходить-прохлаждаться.

– Кипеть на любом деле можно, - чуть менее уверенно возразил директор, но Китанин тотчас живо поддержал его.

– Это вот - верно. На любом деле можно - и ходитьпрохлаждаться, и с душой к нему. А когда с душой - и закипишь. Не вслух, так про себя. Когда с душой - тогда тебя все касаемо.

– Вот видишь, и договорились, - с каким-то внутренним удовлетворением усмехнулся Тарас Константинович и сладко зевнул - похоже, пора было домой собираться.

– Ты ложись-ка вон, Константиныч.
– Китанин поднялся.

– А ты?

– Я-то нет, похожу до свету.

– А надо ли?

– Положено. Это вон, сказываю, Егорушкип: тот берданку свою из шалаша выставит, пульнет и опять дрыхнет. Да, признаться тебе, и люблю я это дело - по тишине походить. Подумать там чего...

Тарас Константинович заколебался, - Китанин надел ватник, закинул за плечо ружье.

– Иди-ка, иди-ка. На воле знаешь как спится? А чуть свет разбужу, вместе и пойдем. Там у меня овчинка, сенцо - во как тоже!

Все реже Тарас Константинович слышал это старинное и памятное для него словцо - тоже. Так прежде говорили у них в деревне.

– Ты, Иван Маркелыч, откуда сам? Здешний?

– Нет, хоть и не дальний.
– Сторож на всякий случай пошвырял носком сапога погасший костер, теперь светили только высокие звезды.
– Из Гусиного я.

– Так мы ж с тобой соседи!
– поразился Тарас Константинович.
– То-то, слышу, по-нашенски говоришь.

– А я тебя с мальцов помню. Ты меня не знаешь, а я - знаю.

Китанин сказал это без обиды, без упрека.

– Стыдно мне, Иван Маркелыч. Ты бы хоть намекнул когда!

– Чего стыдно-то? На тебе вон сколь висит всего: и знаешь, так позабыть немудрено, - рассудил сторож и половчее поправил ружейный ремень.
– Ну, пошел. Спи, говорю, спокойно...

Он двинулся, сразу исчезнув в темноте; смущенно покряхтывая, Тарас Константинович на ощупь влез в шалаш, вытянулся на полушубке. К кисловатому душку свалявшейся шерсти примешивались свеже-горьковатые запахи земли, соломы, чего-то еще. Было удивительно тихо, и в тишине этой, в густой чернильной темени, задернувшей треугольник входа, Тарасу Константиновичу чудилось, что он слышит - не видит, а именно слышит, - как сосредоточенно стоят деревья, держа на весу живой и радостный груз плодов. Так, наверно, мать держит на руках уснувшего ребенка, прислушиваясь к его бесшумному дыханию и сама от сладкого волнения затаив дыхание же. Есть в тишине осенних садов своя отличительная особенность: в ней как бы разлито ощущение благости, зрелости, свершения, и что-то подобное этому, не умея определить словами, назвать, испытывал сейчас и Тарас Константинович, вглядываясь в темноту. Вот уйдет он на пенсию, - как-то высоко и беспечально думалось ему, - потом уйдет из этого вечного и прекрасного мира насовсем, а сады, дело всей его жизни, будут все так же цвести, плодоносить, служить людям, останутся его следом на земле...

Рядом, за тонкой соломенной стеной, что-то звонко шлепнулось. Тарас Константинович настороженно прислушался и тихонько рассмеялся: яблоко грохнулось!

12

С пасечником Додоновым директор столкнулся в коридоре конторы, когда тот выходил от Забнева.

Была у Тараса Константиновича перед этим человеком тайная вина, о которой он не любил вспоминать, надолго, иногда казалось - навсегда забывал о ней, но каждый раз, встретившись вот так же, вспоминал снова, запоздало раскаиваясь. Поэтому, если говорить откровенно, он так редко и наведывался на пасеку, хотя она давала совхозу приличный доход. Не часто, в дни получки да в случае прямой надобности, по своим пчелиным делам, показывался в конторе и Додонов; жил он с женой и двумя взрослыми детьми на пасеке круглый год, на отшибе.

– Давненько не заглядывал, директор, давненько!
– улыбчиво попенял Додонов, степенно оглаживая рыжую окладистую бороду, в которую будто ненароком попало несколько волнистых, как серебряная канитель, нитей.

С моложавого и чистого, как у всех пасечников, лица кофейные глаза его смотрели смело и умно.
– А мы мед вовсю качаем, прибыток тебе гоним. Не грех бы похозяйски и проведать.

– Обязательно, Илья Ильич, прямо в ближайшие дни, - пообещал Тарас Константинович, внутренне поеживаясь под этим умным взглядом. Знает, что ли?
– мелькнула опасливая мыслишка...