Повести
Шрифт:
— А как же тот пескарик, что Сергей Анатолиевич поймал?
— А у него, наверное, здоровье наилучшее было, и он ещё не успел.
— Что не успел?
— Ну, околеть...
— Знаешь что, Митька, — сказал я, когда до конца соревнования осталось несколько минут. — Я, кажется, догадался, почему клёва нет.
— Ну?
— А потому, что мы все набросали такую кученцию приманки, что в этом месте рыба просто объелась за ночь. Она теперь даже смотреть на крючки не хочет, не то что хватать их.
Митька подумал-подумал и говорит:
— А что, правильно! Если бы только мы бросили, то она и ловилась бы. А так...
И здесь Славка как закричит:
— Рыба! У меня! Ура!
Мы помчали на тот вопль, смотрим — лежит на земле Славка и смеётся от счастья. Но, как оказалось, он не от счастья смеялся, просто Славка придавил рыбину животом, и она его щекотала.
В конце-концов мальчик встал, и мы увидели: барахтается в траве карасик в ладонь величиной.
— Это здорово! – Витька вопит, — глядите, как он его поймал!
Смотрим мы: крючок, тот самый здоровенный крючок, карасика за хвост зацепил.
— Это он, когда забрасывал, — Сергей Анатолиевич объясняет, — рыбу и зацепил случайно. Такое иногда бывает. Но всё-таки поймал! Значит, победитель — Славка. Победитель и лучший рыбак лагеря!
А через несколько дней на стене столовой еще и фотоснимок Славки прикрепили — рядом со снимком Ботинка, нашего лучшего бегуна, и коллективным снимком первого отряда — победителя в конкурсе песни. Еще и подписали: «Вячеслав Денисюк — лучший спортсмен-рыбак смены». Правда, фото было без рыбки. Митька сказал:
— Такое рыбище и на снимок не вместилось бы!
Зато Славка вместился весь: стоит с футляром от аккордеона в левой руке, с удочкой в правой и улыбается.
ПЛОТ
«Ух, как в лагере было», — написал я в начале своего правдивого рассказа и ни за что в мире не откажусь от своих слов.
Чего мы только не делали!
И конкурсы проводили, и соревнования, и в игры всякие играли, и в поход ходили, и даже помогали соседнему колхозу клубнику собирать.
Все делали.
Но более всего нас влекла река. Хорошо, что она рядом была. Плохо только, что мы к ней не часто ходили. Вернее часто ходили, каждый день, но нам хотелось чаще, потому что мы очень любили природу.
Ну, Митька и придумал.
После тихого часа у нас, как правило, был спортивный час. Мы шли за столовую, на площадки, и выбирали, кто что хочет: бадминтон, баскетбол, пинг-понг. Мы с Митькой сперва тоже играли — то в баскетбол, то в теннис. Но потом решили, что нашу любовь к природе лучше всего совмещать с футболом. На футбольном поле всегда было больше всего людей. Играли все желающие — хотя двадцать человек, хоть сорок: делились на две команды и играли.
Мы с Митькой записывались к разным капитанам, а немного погодя, незаметно убегали безболезненно для обеих команд. Какая разница — гоняют мяч, скажем, тридцать человек или двадцать восемь. Тем паче, что минут через пятнадцать такое начиналось!.. Не футбол, а Ледовое побоище! Битва на Куликов поле!
Мяча не видно. Игроков тоже. Пыль поднимается столбом в небо, и в той пылище только и слышать: «Пас! На меня! Куда? Бей! Мазила! Витька, сюда! Го-ол! Как не было? Как не было?» И пошло-поехало: «Я сам видел! Оттуда мяч прошёл!» — «И как ты мог видеть — ты спиной стоял!» — «Я — спиной? Ты что, косоглазый?» — «Сам брехло!» А там кто-то не вытерпит и толкнет противника, а тот ответит — и закрутилось... Настоящий бой гладиаторов! Насилу Сергей Анатолиевич разнимет.
Мы с Митькой были против такого футбола. Мы очень любили природу и потому, побегав у всех на виду минут пятнадцать, гнали на реку.
Реку мы еще больше полюбили после того, как сделали плот. А дело было так.
Соседний лагерь «Смелый», который расположился тоже в лесу, но по ту сторону реки, имел несколько лодок. Когда мы утром купались, ребята из «Смелого» зачастую проплывали на лодках и обзывали нас «сухопутными крысами» и всяческими другими словами. Особенно один старался — рыжий. Нас это очень обижало, и от оскорбления мы начинали швыряться в них илом и грязью. Их это, наверное, тоже обижало, и они еще хуже нас обзывали.
Александр Николаевич сказал, что и нам скоро привезут лодки, но их чего-то долго не везли и не везли.
И вот однажды, когда мы убежали от футбольной передряги на берег, смотрим — плывут по воде два бревна.
Я на них и внимания не обратил бы, а Митька вдруг как затрясётся.
— Серый! — кричит. — Вытягивай их! — и в воду бросается.
Я и подумать не успел, зачем они ему, а уже плыл следом. Привык: раз Митька сказал, значит, что-то в его голове уже крутит, что-то он придумал.
Отбуксировали мы их на сухое. Митька говорит:
— Мы из них плот сделаем. Это ещё лучше лодки. Надо только длинную жердь найти, чтобы от дна отталкиваться.
Посидели мы немного, а тут ещё два бревна. Откуда они плыли, мы не знали, и нас это и не интересовало.
Мы и их вытянули, и потом бросились в лагерь за молотком, гвоздями и проводом. Уже за какой-то час, мы имели настоящее собственное судно. Даже жердь нашли. Правда, поплавать не успели — время было возвращаться.
Мы затянули плот в камыш и набросали сверху зелени.
— Завтра придём сюда с Генкой, — сказал Митька.
На следующий день, когда мы втроем выбрали свободную минутку и подались подвергать испытанию плот, то еще издали услышали от реки чей-то счастливый рёв. Вообще, это должно был быть пение, но какая-то невыразимая радость захлестывала певца, и выходил настоящий рёв — иначе и не скажешь.
Мы наддали ходу и, когда выскочили на берег, увидели странное зрелище.
Среди реки, на нашем заботливо сделанном и старательно замаскированном плоту, стоял с жердью в руках Славка и, будто опьянев от счастья, горланил: