Чтение онлайн

Мы, конечно, молчали, но, наверное, рассказал начальник лагеря, потому что с того времени Генку все начали называть Мусюкиным. «Мусюкин, иди сюда!» — «Мусюкин, иди туда». — «Мусюкин, ты сегодня дежуришь». — «Мусюкин, тебя вожатая зовёт». И даже начальник лагеря зачастую называл Генку Мусюкиним. Но он просто путал: так ему в память эта фамилия врезалась.

Сначала Генка очень сердился, а потом перестал.

— Подумаешь! — сказал он. — А если бы я и в самом деле был Мусюкин, а выдумал бы Быструшкина, то меня назвали бы Быструшкиным? Мусюкин — так Мусюкин. Тоже хорошая фамилия. Ничуть не хуже!

За три дня мы навели в лагере такой порядок, «что аж больно смотреть», как сказал Митька. Совсем другой лагерь стал. Нигде уже не видно ни мусора, ни строительных отходов: посыпаны песочком аллейки, свежевыкрашены беседки — чистота и красота!

На лагерных линейках только и делали, что объявляли нам благодарности, — нам даже надоело. Но не очень.

И вот на третий день, когда в конце-концов все съехались и начальник лагеря, Александр Николаевич, уже никому не кричал: «Куда вы их привезли?!», на вечернюю линейку вместе с нами вышла и группа рабочих.

— Друзья! — начал Александр Николаевич. — Давайте поздравим людей, которым мы обязаны таким замечательным лагерем, людей, которые выстроили его для нас!

Мы все дружно захлопали в ладоши.

— А не так-то и просто, — продолжал Александр Николаевич, — выстроить лагерь на голом месте. Всё, конечно, приходилось делать своими руками и всё носить на своих руках — нагружать, разгружать, тесать, даже воду для цементного раствора, пока не провели трубы, приходилось носить от реки ведрами. Всё это, конечно, не могло не задержать строительства, потому что техника — какую же сюда, в лес, можно привезти особую технику? И вот тогда Никодим Петрович, — начальник лагеря указал на усатого коренастого мужика с добрым лицом, — бригадир, предложил работать несколько последних дней в две смены. Ну и вот, повернитесь кругом, оглянитесь — вот ваш лагерь. Он построен руками Никодима Петровича и его товарищей. Благодаря им вы можете отдыхать и, думаю, таки хорошо отдохнете.

Мы снова захлопали.

— А сейчас слово предоставляется Никодиму Петровичу!

Никодим Петрович вышел вперёд, миг помолчал и начал:

— Вот здесь, Александр Николаевич говорил только что о моих руках, — и он посмотрел будто немного изумленно на свои ладони. — Руки как руки, как у моих товарищей, как у каждого рабочего мужчины. Много поработал я на своём веку, но ведь никто не сидит без дела. Все работают, все трудятся для нашей Родины, — значит, для вас, дорогие дети. Ведь завтра и вы вырастете, возьмете в руки кельму 1 , чертежную линейку, штурвал комбайна или звездолёта — будете трудиться. Да и уже, за эти дни, потрудились на славу, помогли нам, так что и от нас, рабочих, большое вам спасибо.

И мы снова захлопали в ладоши, хотя мне, например, было немного неловко: ведь, значит, мы хлопали самые себе.

И, будто в ответ на мои мысли, Никодим Петрович сказал:

— Сильнее, сильнее! Ведь труд надо уважать.

Замечательный был этот дяденька, Никодим Петрович!

И рабочие тоже захлопали в ладони, и начальник лагеря, и вожатые, так что вышло — почти всю линейку мы хлопали. Аж ладони заболели.

— А теперь, — сказал Александр Николаевич, — прошу всех — и пионеров, и наших гостей — к пионерскому костру, на открытие лагеря.

Мы пошли за лагерь, на простор, без всяких деревьев место. Часть его была отведена под футбольное поле и спортивные площадки, а часть, наверное, специально для пионерских костров.

Там уже всё было готово: высилась здоровенная груда палок и хвороста, стояли полукругом стулья и лавки. Те, кому их не хватило, порасселись на тёплой траве. Но это никого не огорчило. На земле сидеть еще лучше — это всякий знает.

Сергей Анатолиевич плеснул на хворост соляркой, зажёг факел и вручил его Никодиму Петровичу. Тот торжественно поднял факел над головой, опустил и сунул в груду палок. И враз весёлое пламя охватило ветви, хвою, — и уже разгорается, горит, полыхает, гудит пионерский костер!

— Первая смена лагеря «Солнечный» открыта! — объявляет Александр Петрович, и мы кричим «ура!» и снова хлопаем в ладоши.

— А теперь, — продолжает он, — концерт художественной самодеятельности!

И начался концерт! Каждый, кто хотел, читал стихи, пел, танцевал, рассказывал всякие смешные истории, даже Александр Николаевич рассказал, — и всем было очень весело.

А тогда вышел Сергей Анатолиевич. Он сделал два кульбита и три сальто и встал на руки. Обошёл на руках вокруг костра и снова вскочил на ноги. Потом взял стул и сделал стойку на руках ещё и на нём, а дальше отвёл левую руку и постоял на одной правой. Мы боялись, что он не удержит равновесия и упадёт, но он не упал: начал исподволь 2 опускаться, расставил ноги и мало-помалу просто на этот стул и сел. И к чему же здорово это у него вышло, будто он всю жизнь только так на стуле и садился! А тогда порывисто оттолкнулся ногами от земли, прыгнул через спину и стал на ноги.

Нам этот номер очень понравился. Мы и не знали, что Сергей Анатолиевич может такое вырабатывать.

Тогда вышел Никодим Петрович и сказал:

— Смотрю я на небо.

Мы все посмотрели на небо, но оказалось, что это было совсем не обязательно, потому что это он просто объявил песню, которую хотел запеть.

начал Никодим Петрович. Неожиданно мы услышали, как ему подыгрывает аккордеон, и увидели, что это старается Славка.

Негромкие звуки вплетались в мелодию песни, затихали, набирали мягкой силы, и это было очень хорошо, хотя саму песню я прекрасно знал.

Нам этот номер тоже понравился, и ещё понравилось, что, допев до конца, Никодим Петрович пожал Славкину руку. Славка аж покраснел от радости. А может, и еще от чего — не знаю.

— Пусть там себе Славка играет сколько угодно, — сказал мне Митька, — но без него нам в палатке было бы лучше. Без него у нас, наверное, вообще была бы наилучшая палатка.

А потом Славка, уже один, исполнил «Турецкий марш» и ещё что-то, и ему тоже аплодировали.

— Если Славка выступает, — сказал Митька, — я тоже могу.

Он вышел к костру и прочитал «Мне тринадцать миновало». Этот стих я хорошо знал, потому что мы его учили наизусть в школе.

Потом Митька сказал: «Колыбельная», — и начал:

Когда же после «Колыбельной» Митька сказал: «Глибов 3 . Волк и Ягненок 4 », — все начали смеяться.