Предпоследний герой
Шрифт:
При мысли, что она, быть может, никогда в жизни больше не увидит Арсения, Настя почувствовала дурноту.
«Нет!! Я не могу так просто с ним расстаться! Не могу!»
…Настя засиделась в издательстве. Корпела над очередной рукописью. Все коллеги давно ушли. Уехал и босс – Андрей Иванович.
Она решительно придвинула к себе телефон.
«Наверняка Сенька на работе, – подумала она. – У него ведь там, в „Катран-меде“, неприятности. Да еще какие!… А я-то, я!… – стала она вдруг корить саму себя. – Мало того, что ничем ему в сложный момент не помогла, – даже добрым словом не поддержала!… Наоборот, постаралась еще сильней его унизить. Да что там унизить – растоптать!… Бедный мой Сенька!… – запоздало пожалела она. – Но и он-то тоже хорош! С его вечными пьянками, с постоянным домашним недовольством, выяснением, блин, каких-то отношений!… Как будто он не понимает, дурак, что я люблю (и любила!) – только его!…»
Телефон медцентра – пусть даже секретный – долго был занят.
Настя набирала номер раз, другой, третий…
«Наверное, больные все-таки номер прознали… Или Сенька кому-то названивает… Кому-нибудь из чиновников… Пытается свой кооператив спасти…»
Наконец, раза с десятого, ей ответили. Недовольный мужской голос буркнул:
– Алло!
Голос был не Сенькин. Не сразу, но Настя узнала его: это был Ваня Тау. Она лично с ним незнакома, но по телефону говорила много раз.
– Арсения можно? – спросила она и сама подивилась: как искательно, несмело прозвучал ее голос.
– А кто это говорит? – резко бросил Тау.
– Это… Это его… – Настя на секунду задумалась: может ли она, тем более сейчас, именоваться Сениной женой, и поправилась: – Это звонит Настя.
В ответ хмыкнули:
– Ах, это Настя!… – В голосе Тау Насте послышалась то ли насмешка, то ли презрение. А затем он с затаенным торжеством отрезал: – Арсения нет.
– А где он?
– Да ведь он же болеет, – хмыкнул Тау. – Я думал, он дома. С вами.
– Спасибо, – пробормотала Настя и во избежание каких бы то ни было расспросов повесила трубку.
И тут же, не раздумывая, набрала их домашний номер.
Арсений
После звонка Милки Сене больше всего хотелось закрыть дверь на засов, отключить телефон и опять плюхнуться в постель. Голова была пустой и тяжелой, как немытый котел из-под тюремной перловки.
Однако он сделал над собой усилие – отправился в ванную.
Залез в душ. Под струями воды – горячей, холодной, потом обжигающе горячей, затем пронзительно холодной – стал смывать с себя пот и похмелье.
Приходил в чувство. Мылил и драил себя мочалкой. Оглаживая свое тело – несмотря на полное отсутствие спорта в его жизни, крепкое, мускулистое – думал: «Да и черт с ней, с Настей!… Ушла – так ушла. Тоже мне, цаца. Проживу и без нее. Раз она такая наглая и гордая… Мне двадцать шесть лет. Я здоровый, молодой и сильный. И денег у меня полно… Не будет рядом Настьки – будет кто-нибудь еще. Может, Милка. А может, другая. Девок в Москве полно. Молодых, и красивых, и умных… И любая за счастье почтет…»
Словно в доказательство – несмотря на многодневную пьянку (а может, и благодаря ей) – его дружок подтянулся, наполнился силой… Пришлось, чтоб успокоиться, сделать душ совсем ледяным…
Потом Арсений долго брился (два раза порезался старым станком), чистил зубы… Затем проветривал в квартире, кормил оголодавших рыб, убирал постель, выносил на помойку пустые бутылки – их оказалось ровно пятнадцать…
В голове после многодневного пьянства была восхитительная пустота. И когда в десять минут девятого раздался звонок в дверь, Арсений открыл, а на пороге оказалась Милка с тяжелой сумкой в руках, он немедленно, не давая снять дубленку, притянул ее к себе и поцеловал в губы. Она ответила на поцелуй, потом сказала: «Пусти, сумасшедший…» Бережно поставила сумку на пол, прошептала: «Там еда…»
И он ее снова требовательно поцеловал… Распахнул ей дубленку, затем пиджак, расстегнул блузку, добрался до тела… Расстегнул лифчик (какая удача, замочек оказался спереди), впился в грудь… Она не сопротивлялась, только постанывала… Затем они – он не помнил как – оказались в кровати… Потом все очень быстро кончилось, и только в сумерках белела разбросанная по полу одежда, а голая Милка рядом с ним закуривала… А потом он довольно скоро снова почувствовал желание, и опять вошел в нее – и в этот раз все уже было по-настоящему: долго, сильно… И доказательством этой силы были постанывания, а потом вскрикивания Милки, и ее ногти, раздирающие ему спину, а потом ее длительная судорога…
Затем наконец все кончилось. Он откатился в сторону. Милка замерла, раскинув руки и закрыв глаза. Она тихонько улыбалась. Грудь ее вздымалась. Даже в темноте было заметно, как она раскраснелась, разгорячилась.
Арсений встал и пошлепал на кухню. Во всем теле он чувствовал ту же замечательную опустошенность, что и в голове.
В потемках снял с плиты железный чайник. Отпил прямо из носика. Подумал злорадно: «Ну вот, Настька, – я тебе наконец и отомстил. И за Эжена, и за этого твоего прокурора… И еще, наверное, за кого-то – о ком я даже не знаю…»
Он взял в ванной халат. Включил свет. Из зеркала на него глянуло изрядно помятое, но раскрасневшееся, довольное, молодое лицо.
Появилась Милка. На плечи она накинула его рубашку.
«Не рано ли она моими вещами распоряжается? – с неудовольствием подумал Арсений. – Это только Насте дозволялось!…»
Милка зажгла в коридоре свет. Склонилась над своей обильной сумкой. Весело прокричала:
– Сейчас я буду тебя кормить!
– Ты меня уже накормила, – улыбнулся он.
– Это не то, – засмеялась она. – Смотри, что я тебе привезла. И сыр швейцарский, и ветчинка, совсем без жира, и кофе растворимый…
– Обделяешь ты своего мужа, – ухмыльнулся он.
– Обожмется! – расхохоталась она. – Он меня тоже кое-чем обделяет.
– А я?
– Ты? – пропела, веселясь, она. – Ты – нет. Ты, наоборот, – наделяешь. Ты – просто супер.
И тут прогремел телефонный звонок.
Арсений двинулся в прихожую к аппарату, но Милка – она была ближе – уже успела схватить трубку.
Настя
– Алло-у? – пропел в трубке женский голос.
Настя на секунду остолбенела. И тут же нажала на рычажки отбоя. Короткие гудки.