Чтение онлайн

Но зачем?

Вопросы и выводы. Если его использовали втемную против тайваньского политика, то подобный же прием могли применить и в отношении других. Например, в отношении Фентона, фанатизм и неуемная энергия которого лишь облегчали задачу. Слепая вера часто подавляет в людях естественную настороженность, делая их марионетками в чужой игре. Все, что требовалось, это воззвать к его патриотизму и подсунуть специально составленную дезинформацию – а потом сиди и жди результатов.

Но опять-таки – зачем?

Эмблер взглянул на часы. Он уже превысил лимит времени, и теперь каждая лишняя секунда многократно увеличивала риск. И все же, прежде чем выключить монитор, он набрал еще одно имя.

Через десять долгих секунд напряженной работы жесткие диски остановились, признав тщетность своих усилий.

Харрисон Эмблер не найден.

Выйдя из остановившегося на посыпанной щебнем парковочной площадке лимузина «Даймлер», Эллен Уитфилд на секунду замерла перед величественным зданием.

Замок де Гурнэ, находящийся всего в сорока минутах езды от Парижа, настоящее сокровище архитектуры восемнадцатого века, может быть, не столь показушное, как расположенный неподалеку Версаль, но не менее впечатляющее в том, что касается деталей. Спроектированный Франсуа Мансаром для некоего герцога времен правления Людовика XIV, замок входит в число наиболее замечательных памятников своего времени. Его зал – апофеоз классицизма, его выточенный из камня буфет растиражирован в тысячах фотографий. Одиннадцать спален сохранились в неприкосновенном виде, как и появившиеся в более позднюю эпоху теннисный корт и пруды. В последнее полстолетия замок не раз становился местом проведения международных конференций, совещаний крупнейших промышленников и медийных магнатов. В данный момент его арендовал щедро финансируемый консервативный научный центр со штаб-квартирой в Вашингтоне. В свою очередь, центр всего лишь отозвался на просьбу профессора Эштона Палмера, возглавлявшего одну из программ «Тихоокеанского Кольца» и всегда предпочитавшего декорации, которые выражали наилучшие достижения цивилизации.

В фойе заместителя государственного секретаря встретил одетый в ливрею слуга.

– Мсье Палмер ожидает вас в Голубой гостиной, мадам, – сказал француз. Это был мужчина лет пятидесяти шести – пятидесяти восьми со сломанным носом, квадратной челюстью и фигурой борца, обладавший, похоже, опытом не только слуги. Уитфилд не удивилась бы, узнав, что Палмер нанял ветерана Французского Легиона; профессор всегда верил в прислугу «двойного назначения» – камердинер мог знать несколько языков, а дворецкий исполнять обязанности телохранителя. Такая склонность к многообразию объяснялась увлечением Палмера эстетикой эффективности: он верил, что человеку по силам играть на сцене истории больше одной роли; что тщательно рассчитанное действие может иметь не один, а несколько эффектов. Именно доктрина множественности лежала в основе разыгрываемого сейчас сценария.

Голубая комната оказалась восьмиугольным залом с видом на конюшни. Высокий, по меньшей мере в двенадцать футов, сводчатый потолок, широкие старинные ковры, достойные места в музее канделябры. Заместитель госсекретаря подошла к окну. Бывшие конюшни, при строительстве которых камень удачно сочетали с деревом, были давно превращены в жилые помещения.

– Кое-что они умели, верно?

Голос Эштона Палмера.

Эллен Уитфилд повернулась – профессор появился в комнате незаметно, пройдя через боковые двери – и улыбнулась.

– Как вы всегда говорили, дело не в умении, а в степени умения.

– Это и есть самая примечательная черта двора Короля-солнце: высочайший уровень цивилизованности, умение ценить достижения литературы, искусства, науки. И в то же время они не видели того, что представляется нам таким очевидным: критической нестабильности общественного порядка. Того базиса революции, которая спустя всего столетие поглотила их детей. Они жили в иллюзорном мире, содержавшем семена саморазрушения. Люди быстро забыли то, чему учил нас еще Гераклит: «Война привычна, соперничество неизбежно, и все происходит из-за раздоров и нужды».

– Я так рада встрече с вами, Эштон, – с теплой улыбкой сказала Уитфилд. – Мы живем, как говорили китайцы, в интересные времена.

Эштон Палмер тоже улыбнулся. Его посеребренные волосы изрядно поредели с тех пор, когда Уитфилд была его студенткой, лоб как будто стал еще выше, чуть прищуренные глаза лучились интеллектом. В нем ощущалось что-то вневременное, что-то выходящее за пределы обыденности. За свою карьеру Эллен Уитфилд встречала немало тех, кто претендовал на место в истории, но всегда считала, что только Эштон Палмер, во многих отношениях истинный провидец, достоин подлинного величия. Как ей повезло, она понимала еще тогда, когда встретилась с ним в свои двадцать с небольшим.

– Пока все идет точно так, как вы и предрекали. – Глаза ее блеснули. – Нет, лучше сказать, как вы и предвидели. – Она повернулась к большому венецианскому зеркалу. Проникающий через освинцованное стекло жидкий свет французской зимы подчеркивал ее высокие скулы и сильные, выразительные черты. Аккуратно разделенные пробором каштановые волосы были тщательно завиты; для визита Эллен Уитфилд выбрала светло-вишневый костюм, из украшений – нитку жемчуга. Мягкие тени выявляли голубизну глаз. – Удачное место.

– Центр политических исследований собирается провести здесь конференцию. «Валютные регуляции: Восток – Запад». Как вы объяснили свою поездку?

– Конференция в нашем плане мероприятий, так что не беспокойтесь.

– Мы не должны забывать о мерах предосторожности.

– Понимаю. – Заместитель госсекретаря села за позолоченный столик. Профессор присоединился к ней.

– Помню вашу первую лекцию, – глядя в окно, заговорила она. – Я была студенткой колледжа Рэдклифф, а вы вели обзорный курс по «глобальному господству» в театре Сандерса. Вы написали на доске три немецких слова: Machtpolitik, Geopolitik и Realpolitik. Кто-то из задних рядов крикнул: «Мы что, будем говорить на немецком?» – и вы ответили, нет, не будем, но есть язык, который нам придется выучить, и что лишь немногие научатся говорить на нем достаточно бегло, – это язык политики.

Палмер кивнул.

– Я считал своим долгом предупредить вас.

– Верно. Вы сказали, что у большинства из нас просто нет необходимых способностей. Что только некоторые освоят этот язык на высшем уровне, тогда как остальные собьются на вялые клише исторической ничтожности, приняв точку провинциального олдермена. Я не ошиблась? Вы нас не жалели.

– Вы и тогда отличались ментальной выносливостью. Это дано не многим.

– Помню, говоря о Чингисхане, вы сказали, что он, выражаясь современным языком, был ярым сторонником либерализации торговли и свободы религии, потому что именно с этих позиций управлял империей.