Чтение онлайн

Много фотографий, много лиц. Там они в спецовках, тут — в костюмах с иголочки, поют со сцены или сидят за книгой в читальном зале. Груздев перекладывает подшивку на стул, закрывает глаза. «Да… есть руки, множество хороших, надежных рук, в которые можно передать это еще не достроенное за всю жизнь огромное здание. Можно, потому что люди вобрали твердость и убежденность. Они сумеют преодолеть самые крутые, самые ножиданные перевалы, а что может быть радостнее этой мысли?! Коростелев вот такой радости не испытывает. Заблудился на полдороге, потерял главное в жизни — сокровенный ее смысл. И та половина дороги, которую Коростелев уже прошел, и та, которую еще предстоит пройти, ему безрадостны.

Не уверовал он в наше дело. Не знает — а скорее, не хочет согласиться с тем, что мало обрести личное благополучие, надо, чтобы его обрели все. Он просто жалок, бывший заместитель главного инженера Коростелев, особенно в этой истории с комиссией. Ладно, хоть не аноним. Его личной жалобой вызван приезд комиссии. Могла она с успехом направиться и на любую другую стройку, поскольку запланирована в оргработе главка тема о творческой инициативе ИТР. Но почему бы не откликнуться на сигнал снизу? Вот и прикатили. Вот и повидался Кронин с дружком-однокашником. И все же Коростелев был понятнее, нежели Кронин, узнал хоть, почем фунт лиха, на периферии поработал. Кронин же не расставался со службой в министерском аппарате с первых дней».

В коридоре послышались четкие шаги. Так стучать каблуками могла только дежурившая в этот вечер врач Нина: все сестры и санитарки носили мягкую обувь. Груздев не ошибся, вскоре вошла Нина в сопровождении сестры.

— Наш больной спит? — тихо спросила она и, подойдя ближе, прикоснулась к запястью Груздева.

Он открыл глаза, внимательно посмотрел на Нину и ответил вопросом, дружелюбно, чтобы не обидеть ее:

— Как вы думаете, разве человек может спать круглые сутки?

— Это только на пользу, Илья Петрович. Как наше самочувствие?

— Скверное. Скверное наше самочувствие. Не привык отлеживаться.

— Тут уж ничего не поделаешь. Так нужно, — ответила Нина, вооружаясь фонендоскопом. — Главное теперь для вас — покой. На что жалуетесь?

Помедлив, Груздев произнес раздельно:

— Воздуху бы поболе!

— Ну вот, — всполошилась Нина. — Я же с самого начала предлагала вам соседнюю палату. Она в два раза больше и, вообще… лучше, светлее. А теперь она занята больными.

— И хорошо, — сдавленным голосом отозвался Груздев. Волнение Нины и то, как споткнулась она на слове «вообще», напомнили ему разговор в санпропускнике с санитаркой.

— Ни в жисть не ложитесь в бокс, — шептала она. — На той койке начальник из автоколонны лежал и помер, слышно, в области.

Груздев знал о печальном исходе болезни начальника транспортного управления Карачана, отправленного из Речного на самолете в областной центр. Словам санитарки он не придал значения и категорически отказался от большей палаты.

— И хорошо, что занята. Уж коли определили меня в отдельную, пусть она будет поменьше. Иначе куда бы вы положили людей?

— Неужели, Илья Петрович, вы должны беспокоиться еще об этом? Нашлось бы место. И не так они тяжело больны.

— Как я? — попытался улыбнуться Груздев.

— У вас все нормально, — исправляя оплошность, оживленно ответила Нина. — Пульс приличный. Шумы в сердце — совсем не те, что вчера. А для того чтобы лучше дышалось, мы дадим вам кислородную подушку. Это и Пал Палыч рекомендовал, — ссылаясь на авторитет заведующего отделением, закончила она.

Груздев вопросительно вскинул брови, запротестовал:

— Увольте, мой юный доктор, увольте. Насколько я понимаю, этой неприглядной штуковиной награждают совсем никудышных. Я солдат еще живой! Скажите-ка лучше, почему ко мне не пустили Соколкова? Я же знаю, что он приходил. И вообще, кто тут у вас лежит: начальник стройки или — так себе, посторонний наблюдатель?

— Сейчас вы — больной, — мягко возразила Нина. — Вам противопоказаны малейшие волнения.

— С чего это я должен волноваться при встрече с парторгом? Неведение меня волнует. Вот что! Я должен знать обо всем, что там творится. Это для меня, если хотите, — лучший кислород, милая барышня.

— Ну, какая я барышня, Илья Петрович? Врач, притом дежурный. Не надо толкать меня на нарушения.

— Ладно, не будем ссориться. Что рассказывает Соколков?

— Ничего особенного.

— А все-таки?

— Ну… он говорил, — поколебавшись, ответила Нина, — что комиссия благополучно заканчивает работу. Так и сказал — благополучно. Стало быть, нет никаких причин для беспокойства. Отдыхайте, Илья Петрович. Спокойной ночи. Много разговаривать вам запрещено.

Нина встала, намереваясь уйти, но Груздев задержал ее.

— Что вы мне о комиссии? Таких комиссий на своем веку я видел не меньше сотни! Мне теперь черт не страшен, а вы — комиссия! Как стройка, скажите? Когда будет Петухов? Вот что меня интересует, а никакая там не комиссия! И чтобы Соколкова завтра пустить! Слышите?

Он выкрикивал это, приподнявшись на локте и порывисто дыша ртом. Нина побледнела. Не зная, как успокоить Груздева, она укладывала его обратно на подушку. С ее губ слетали ласковые, ничего не значащие слова. Пришедшая вместе с ней сестра торопливо накапала в ложку лекарство из склянки.

— Вот, выпейте, Илья Петрович, выпейте и успокойтесь, — умоляюще просила Нина, поднося ложку и одновременно подправляя сбившийся на голове колпак. — На стройке все хорошо. Петухов приехал сегодня. Не надо волноваться. Слышите?

Выпив лекарство и переведя дыхание, Груздев попытался улыбнуться и тепло посмотрел на Нину.

— С этого и надо было начинать. Значит, приехал… Вот и хорошо. Радостно слышать. А от радости еще никто не умирал. Теперь и поболеть не грех. Спасибо…

Его широкая обветренная ладонь легла на узкую кисть Нининой руки, которая заканчивалась острыми перламутровыми ноготками.

— Спасибо и, ради бога, не тратьте на меня больше времени. Считайте, что кислород вы мне уже дали.

Груздев сомкнул веки. Нина посмотрела на его спокойное лицо, кивнула сестре, и обе они тихо вышли из палаты.