Рельсы
Шрифт:
И весь следующий день, и еще много дней после Шроаки продолжали свой путь совсем одни, через неведомую местность. Они разрабатывали непростые маршруты, которые заводили их в самые таинственные и малонаселенные области рельсоморья, следуя тайным путем родителей, всюду высматривая то, что отыскали их отец и мать.
Глава 44
Вне всякого сомнения, важнейшей из всех наук для нас является ферровиаокеанология, изучение железных путей рельсоморья. Именно она представляет собой ось, средоточие всякого знания. Правильно организованное исследование уходит вдаль, подобно чередующимся шпалам-и-рельсам, пронизывая собой все сферы деятельности человека. Изучение рельсов предполагает проникновение не только в их металлургическую составляющую, но также и в прикладную теологию их содержания, поскольку мили и мили путей убирают, чинят и поддерживают в технически пригодном состоянии таинственные существа, именуемые локомо-ангелами. Не остаются в стороне и вопросы биологии, возникают гипотезы о том, как строят свои логова подземные жители, и эрахтоны, и те, что вечно пребывают под землей, и о том, как их существование соотносится с путями, проложенными наверху.
Не забудем и о символогии. За века, прошедшие со времен божественной катавасии, когда весь мир и вся жизнь в нем были приведены в состояние, наиболее соответствующее эстетическим и символическим нуждам рельсоморья, мы — города, континенты, большие и малые поселения, поезда, и мы с вами, вы и я, — стали придатками рельсов.
Куда бы ни направила капитан свой состав, всюду, и в самых дальних уголках рельсоморья ей встретятся почитатели богов всех форм и размеров, всех степеней силы, убедительности и наклонностей. И не одних богов — в рельсоморье поклоняются высоко вознесенным смертным, духам предков, абстрактным принципам. Но самой поразительной теологией отличается, пожалуй, Северный Питтман. Там есть одна церковь, которая учит, что если бы все поезда всех народов, видов и предназначений вдруг замерли хоть на единый миг и ни одно колесо не выстукивало бы ритм по блестящей поверхности рельсов, человеческая жизнь повсюду на земле прекратилась бы в мгновение ока. Потому что эти звуки — лишь храп и сонное дыханье рельсоморья, и это мы снимся рельсам. Рельсы не снятся нам.
Глава 45
Между тем в иной части рельсоморья другой поезд, старше и привычнее с виду, держал путь на юг. Его маршрут был не столь затейлив, как у Шроаков, он придерживался лишь одного размера колеи, но шел так же целеустремленно и почти так же быстро.
Итак, «Мидас». Вновь он стал кометой с длинным хвостом из сварливых чаек, жадно глотающих любые ошметки пищи, которые бросают им с борта. Всего сутки, одни сутки решительной и беспрерывной езды, и вот уже Манихики со всеми своими предместьями и окрестностями и множественными островками-останцами, торчащими между рельс, исчезли вдали. Открытые рельсы, куда ни глянь, и поезд идет на юг. Правда, не без некоторой грусти.
Разумеется, в последний день пребывания «Мидаса» на Манихики не все члены поездной бригады успели вовремя вернуться на борт. Они подтянулись позже, поодиночке, и так же один за другим понесли заслуженное наказание. Не слишком, впрочем, суровое — ровно такое, какое полагается за столь малую вину.
А как же ап Суурап?
Шэм ап Суурап?
Где же он?
Он не отвечал ни на какие призывы. Он не вернулся.
Даже сама капитан спрашивала о том, где он. Приготовления продолжались. Капитан, нервно вышагивая туда-сюда, снова спросила, что слышно о помощнике доктора.
Так продолжалось до тех пор, пока не прибыл начальник порта с письмом для Фремло, которое тот сначала прочел сам, а потом, выругавшись, перечитал вслух капитану при неплотно закрытой двери купе. Доктор слишком долго колесил по рельсоморью, чтобы оставить дверь открытой по недосмотру. Нет, это была часть особой техники, известной как поездной телеграф. Не прошло и минуты, как вся команда уже знала содержание письма.
«Доктору Фремло, капитану Напхи, всем офицерам и всем моим друзьям на борту кротобоя „Мидас“. Мне жаль, что я сейчас не с вами, но я больше не могу заниматься этим, у меня новая команда, они сальважиры Т. Сирокко. Они научат меня своему ремеслу, а быть кротобоем или доктором я все равно никогда не хотел, так что я пойду с ними. Пожалуйста, поблагодарите за меня моих родных и передайте им мои извинения. Мне жаль, что приходится так поступать, но я всегда хотел быть с теми, кто ищет утиль, а это мой последний шанс, так что прощайте и удачи вам. Ваш покорный слуга Шэм ап Суурап».
Они летели навстречу ветру, который все сильнее бил их наотмашь. И чем дальше от цивилизованных, теплых стран забирался «Мидас», тем крупнее становились головы и тела животных, прорывавших земной покров. Опытные рельсоходы отмечали, как менялись перестуки колес и их ритмы по мере того, как остывало железо.
На четвертый день они пронеслись мимо старой буровой, которая, едва живая от старости, продолжала качать нефть. Стайка мульдиварп, серых зверей скромного размера и столь же скромного качества, вынырнула из-под земли совсем рядом с ними, играя и отфыркиваясь. Трех тут же поймали, скрутили, подтащили к разделочным вагонам, где и разобрали на составляющие.
— Эй, а помните, — начал вдруг Вуринам, ни к кому особо не обращаясь, — как тот Шэм ап Суурап таскал нам грог, когда было нужно? — Он кашлянул. — И не разобрать было, нравилось ли ему это больше, чем его обычные занятия, или нет, правда, доктор?
Послышался смех. Радовались или печалились члены команды оттого, что Вуринам помянул беглеца? Да. Они радовались или печалились.
— Заткнись, Вуринам, — сказал Яшкан. — Всем плевать. — Но сказал без убежденности.
— Не знал, что он на такое способен, — буркнул Фремло Мбенде, когда они вдвоем пили плохой мутный чай поздно ночью. — В медицине он был безнадежен, а в остальном был такой симпатяга, что его просто нельзя было не полюбить; да, он, конечно, пускал слюни, глядя на всякое старье, но я не думал, что у него хватит духу уйти в сальважиры.
«Мидас» миновал рабский поезд из Роквейна, и капитан не послала ему обычного приветствия. Шоссандер и кок Драмин задумчиво глядели на рельсы за кормой поезда, когда прямо на виду у них огромный бык-броненосец, неуклюжий, словно бронированный вагон, выкопался из-под земли, поднял морду, принюхался в поисках добычи и снова залез назад.
— Он так забавно ел, — сказал Драмин.
— Странно, что его здесь больше нет, — поддакнул проводник.
Они повстречали громадный бряцающий военный состав монархий Кабиго. Двухпалубная крепость на колесах, ощетинившаяся орудиями, точно дикобраз — иглами, маневрировала, изрыгая черный дым и направляясь на разведку.
Адмирал Шиверджей принял Напхи у себя на борту, и после обмена любезностями, после чашечки кактусового чая, после вежливых комплиментов балованному капитанскому коту, произнесенных на смешении языков, понятных и хозяину, и гостье, Напхи, наконец, задала ему вопрос о том, не встречал ли он в последнее время огромную светлую мульдиварпу.
И оказалось, черт побери, что он только что разминулся с ней.
На многих поездах вели записи о всяких дивах наподобие явления мегазверей и разных других монстров, неважно, видела ли их команда поезда лично или слышала о них с чужих слов, — вдруг кто из кротобоев спросит. Шиверджей вел пальцем сверху вниз по списку слухов о самых крупных барсуках, о муравьиных львах-альбиносах и о гигантских трубкозубах. Рядом с некоторыми из них значились имена капитанов. Иногда и не по одному: о, это были неловкие ситуации, пересечения охотничьих интересов. «Как быть, когда двое или больше философов гонятся за одним символом?» На этот вопрос никто пока не дал удовлетворительный ответ.
— Погодите-ка, — сказал Шиверджей. — Ага, вот он у меня где. — Набор историй у него был внушительный. — Вам известно, где ездят баяджиры? — Напхи рассеянно кивнула. Эти парусные номады собирались вместе и охотились на больших участках рельсоморья. — Одна копейщица из дальнего рельсоморья, только что вернувшаяся из их земель, сообщила мне, что слышала от одного меховщика, который торговал с командой сальважиров…
Происхождение слуха, нашедшего, наконец, свой путь к ушам Напхи, оказалось замысловатым и несущественным. Суть же дела сводилась вот к чему: