Чтение онлайн

Она замолчала, глядя на отражения огней в темной воде.

— Вчера я задержалась допоздна, сверяя накладные на 120-миллиметровые снаряды, что снаряжаются ныне для Сахалина. Уже уходя, я приметила, что руководитель направления все еще на месте — случай для этого старого лентяя немыслимый. В кабинете воцарилась звенящая тишина, а следом… я услышала звук отодвигаемого стула. Дверь была чуть притворена, и я, сама того не желая, стала невольной свидетельницей. Там была Мицуко, одна из наших новых делопроизводительниц — девчонке едва исполнилось девятнадцать. Она знала, что я могу идти по коридору, но даже не обернулась. Она просто задрала юбку, прижалась к столу и… приняла его, как бессловесная тварь в дешевом портовом кабаке. Знаете, за что? За квартальную премию да обещание не гноить её в архиве. Она даже не стонала, Семён. Она смотрела в окно. Так, будто её самой в этой комнате не было.

Она выдержала паузу, и в этой тишине, казалось, звенела вся её ненависть к этой проклятой машине.

— Она вовсе не овца, Семён-сан. Не покорная скотина, идущая на бойню. Она — смышленая девчонка, которая слишком рано осознала: в нашем Арсенале ум и опыт ценятся куда меньше, чем умение правильно раздвинуть ноги. И самое страшное — я видела, как она вышла из кабинета. Поправила волосы, взяла папку с бумагами и улыбнулась мне так, словно мы с ней равны. Она уже стала шестеренкой этого механизма.

Я опешил, не понимая, к чему эта, казалось бы, холодная и рассудительная дама вываливает на меня поток столь неприглядных откровений. Но мгновение спустя меня осенило: это проверка. Топорная, прямолинейная, но в своем роде действенная. Если я приму подобные порядки как должное или, упаси боже, сочту забавными — я проиграл. Я знал немало офицеров, да и простых солдат, которые в этой истории увидели бы лишь сальную похабщину и ухмылялись бы, представляя себя на месте того самого похотливого начальника.

Возникло даже сомнение: а существует ли эта девица на самом деле? Не есть ли это психологическая ловушка, искусная комбинация со стороны Танаки? В её исповеди крылась куда более глубокая подоплека, нежели простая жалоба на нравы.

— Значит, они превращают талантливых женщин в покорное стадо, дабы ими было сподручнее управлять, — я произнес это хладнокровно, отвечая на её боль не сочувствием, а безжалостным анализом. — Это не просто разврат, Танака-сан. Это способ вытравить личность, лишить человека воли, дабы никто не смел задавать неудобных вопросов по бюджету или техническим просчетам. Когда они отнимают у женщины достоинство, они лишают её возможности сказать «нет», когда из-за их решений на фронте будут тысячами гибнуть люди.

Я говорил не как сочувствующий кавалер, а как офицер, видящий гниение системы изнутри. Быть может, она открылась мне лишь потому, что я чужак, иностранец, для которого эти местные устои — дикость. Хотя я был уверен: и в наших штабных кабинетах сидят такие же «делопроизводители», что в двадцать с небольшим уже имеют ордена и должности, до которых таким трудягам, как Танаки, расти десятилетиями.

Разговор наш оборвался так же внезапно, как и возник. Я не стремился его продолжать, а она, погрузившись в свои мысли, хранила молчание. Подали закуски: тончайшие ломтики фуа-гра и салат из свежайшего краба. Следом внесли основные блюда: прозрачный куриный бульон с нежнейшими профитролями, филе морского леща по-французски и сочный стейк с гарниром из спаржи.

Мы ели в молчании. Мои манеры были куда грубее: за годы в окопах и горных переходах я отвык от изящества, тогда как Танаки владела столовыми приборами с тем врожденным изяществом, коим обладают лишь люди высокого воспитания. Но в какой-то момент, при поедании стейка, случился конфуз: я, увлекшись, перехватил нож прямым хватом, вонзаясь в мясо коротким отточенным уколом, и тот, пробив стейк с лязгом ударился о тарелку.

Танаки не выдержала, прикрыла рот тонкой ладонью и тихо, почти по-девичьи рассмеялась. На мой вопросительный, слегка нахмуренный взгляд она пояснила, продолжая улыбаться глазами:

— Вы сжимаете нож так, будто намереваетесь нанести добрый десяток колотых ран бедному куску говядины, — проронила она с мягкой улыбкой, в которой на сей раз не было ни тени насмешки. — Впервые вижу человека, который обращается со столовым прибором как с верным кинжалом.

— Нож есть нож, — парировал я, не смутившись. — В каких бы условиях он ни оказался, его предназначение остается неизменным.

Так наша встреча и протекала. Мы обменивались короткими фразами, облеченными в вежливые улыбки, но содержательный диалог не клеился. Либо Мицуко погружалась в пучину собственных дум, либо мои реплики не вызывали у неё должного отклика. Мы обсудили мое имение, рассуждали о хозяйстве — десятке гектар рисовых полей, доставшихся мне вместе с усадьбой, — говорили о назначении в Артиллерийское управление.

Куда более живой интерес она выказала, когда речь зашла о боевом опыте и применении артиллерии в столкновениях с шагоходами. Тут уж я, не сдержавшись, вложил в рассказ все свои чувства. Я живописал, как горела вражеская «Бочка», как в ледяном мареве я, оставшись в одиночку прикрывать отход Щербака, поджег вражескую машину и петлял «зайцем» по глубоким сугробам, уходя от погони. Я словно вновь проживал эти мгновения — гарь в легких, свист металла, ослепительную вспышку взрыва.

Она слушала внимательно, почти не шелохнулась. Когда я замолкал, она по какой-то привычке едва заметно кивала — короткий, выверенный кивок, подобный удару тонкого пальчика по клавише печатной машинки, знаменующий начало нового абзаца. Быть может, это была лишь дань вежливости, следование строгим правилам местного этикета, но этот жест отчего-то казался мне очень личным.

А яхта тем временем неспешно шла вдоль берега. Танака то и дело вглядывалась в черную гладь воды, то переводила взгляд на мерцающие огни города. Я не питал иллюзий насчет «успеха» первой встречи, но её холодная отстраненность всё же задевала мужское самолюбие. Я не поскупился на это рандеву — большинство столичных дам, будь они иного склада, давно бы нашли повод продолжить вечер в моем доме за чашкой чая или чем покрепче. Однако она лишь пару раз обмолвилась вопросом о том, в каком районе расположено мое имение. Я ни на миг не сомневался: завтра же она досконально прошерстит все архивы, изучая мои активы, доходы и сбережения.

И всё же… возможно, именно эта неприступность меня и пленила. Была бы она девицей попроще, мне бы и интерес был иного сорта — я бы взял её «штурмом» с помощью калейдоскопа дорогих развлечений, недоступных «серой мышке» из административного корпуса завода. Здесь же мне приходилось выстраивать сложный маневр для аккуратного прорыва обороны.

Мне приходилось анализировать каждое её слово на лету, моментально взвешивая ответ. Сперва я расплывался в вежливых вводных конструкциях, поддерживающих беседу, а в это время мой разум лихорадочно формировал «удобоваримый» ответ, чтобы затем выдать его с предельной точностью. Подобной интеллектуальной нагрузки я не испытывал даже тогда, когда планировал самые рискованные рейды по тылам противника. Это была не просто беседа — это была схватка, в которой я был намерен если не победить, то хотя бы не проиграть.