Чтение онлайн

Квентин, который не привык ночи напролет проводить на кладбище, а потом ехать в Огасту в лабораторию, засыпает в коридоре на стуле. И тут же, вздрагивая, просыпается, когда чувствует на затылке прохладную руку. Он садится так резко, что кружится голова. Перед ним с заключением в руках стоит Фрэнки.

— И? — спрашивает он.

— Зубная пульпа состоит их гибридных антител.

— А простыми словами?

Фрэнки садится с ним рядом.

— Мы исследуем зубную пульпу потому, что в ней содержатся клетки крови, а также клетки ткани. И у тебя, и у меня, у большинства людей ДНК и в клетках крови, и в клетках ткани одинаковые. Но если человеку пересаживают костный мозг, в пульпе будет наблюдаться смешение двух ДНК-профилей. Первый профиль ДНК будет у человека от рождения — он наблюдается в клетках ткани. Второй профиль ДНК — от донора костного мозга — будет наблюдаться в клетках крови. В данном случае при анализе зубной пульпы подозреваемого наблюдается смешение.

Квентин хмуро просматривает цифры на странице.

— Значит…

— Вот тебе доказательство: этого ребенка изнасиловал кто-то другой, — заканчивает за него Фрэнки.

После звонка Фишера о последних новостях я иду в ванную, меня тошнит. Еще раз и еще, пока, кроме кишок, в животе ничего не остается. Правда в том, что человек, которого я убила, не заслужил наказания. И как меня теперь называть?

Я хочу стоять под душем до тех пор, пока не почувствую себя чистой, мне хочется содрать с себя кожу. Но весь ужас в том, что это сидит у меня в сердце. Вырви нутро и смотри, как истекаешь кровью, пока не умрешь.

Как я смотрела на него.

В коридоре я прохожу мимо Калеба, который все равно со мной не разговаривает. Между нами больше нет слов, в каждом слове — обвинение, ион, который может прикрепиться либо к нему, либо ко мне и оттолкнуть нас друг от друга еще дальше. В своей спальне я сбрасываю туфли и одетая забираюсь в постель. Я натягиваю одеяло на голову, дышу в знакомый кокон. Если человек потеряет сознание, а воздуха не останется, что произойдет?

Я не могу согреться. Тут я и останусь, потому что любое мое решение сейчас может вызвать подозрение. Лучше вообще ничего не делать, чем рисковать в очередной раз изменить мир.

Патрик понимает: это у человека заложено на уровне инстинкта — желание ранить другого так же сильно, как ранили тебя. За годы службы в военной полиции были моменты, когда при аресте он проявлял жестокость, кровь текла по рукам, но в те часы она была словно бальзам. Сейчас он понимает, что в теории можно шагнуть и дальше: у человека на уровне инстинкта заложено желание ранить другого так же сильно, как ранили дорогого тебе человека. Только этим желанием объясняется решение забронировать место на рейс № 757, вылетающий из аэропорта Далласа/Форт-Уэрта в Новый Орлеан.

Вопрос не в том, на что он готов ради Нины.

— На все, — ответил бы Патрик не колеблясь.

Она категорически запретила ему преследовать Артура Гвинна, и все действия Патрика до сего момента можно было квалифицировать как сбор информации, но даже себе он не мог бы честно сказать: он летит в Луизиану только для того, чтобы посмотреть этому человеку в глаза, других причин у него нет.

Даже сейчас он не может сказать себе, что будет дальше. Всю жизнь он руководствовался принципами и законами — в армии, на службе в полиции, в роли не пользующегося взаимностью влюбленного. Но законы работают только тогда, когда по ним живешь. А что происходит, когда человек пренебрегает законом и все последствия падают прямо ему на голову? Что сильнее — необходимость следовать закону или мотив, заставляющий повернуться к закону спиной?

Для Патрика оказалось сокрушительным ударом осознать, что ум преступника не так далек от ума человека разумного. На самом деле все сводится к силе желания. Наркоманы готовы продать собственное тело ради дозы кокаина. Пироманьяки — рисковать жизнью, чтобы почувствовать, как вокруг них разгорается пламя. Патрик всегда верил, будучи стражем закона, что он выше этих движущих желаний. Но если твоя одержимость не имеет ничего общего ни с наркотиками, ни с адреналином, ни с деньгами? Если больше всего на свете ты хочешь вернуть обратно ту жизнь, какая была еще неделю, месяц, год назад? И готов ради этого на все, что угодно?

В этом заключался Нинин просчет. Она ошибочно решила: если время остановить — все вернется на круги своя. Он не мог ее винить, потому что сам всякий раз наступал на те же грабли, находясь рядом с ней.

Патрик понимал: он должен спросить себя, не на что он готов ради Нины… а на что не готов.

Стюардесса, словно детскую коляску, толкает перед собой столик с напитками. Останавливается у ряда, где сидит Патрик.

— Что вам предложить? — спрашивает она. Ее улыбка напоминает Патрику маску Натаниэля во время минувшего Хеллоуина.

— Томатный сок. Без льда.

Сидящий рядом с Патриком мужчина складывает газету.

— Томатный сок с водкой, — усмехается он, растягивая слова с сильным техасским акцентом. — Да, со льдом.

Стюардесса идет дальше, оба мужчины делают глоток из своих бокалов. Сосед опускает глаза в газету и качает головой.

— Следует поджарить эту сучку, — бормочет он.

— Прошу прощения…

— Я об этом деле об убийстве. Все, наверное, о нем слышали… Даже нашелся дурак, который требует в последнюю минуту выпустить ее из камеры смертников, потому что она обрела Иисуса. Все дело в том, что губернатор боится поджарить ее, потому что она женщина.

Патрик всегда был сторонником смертной казни. Но он слышит свой голос:

— Звучит здраво.

— Наверное, вы из тех либеральных янки, — поднимает его на смех сосед. — Как по мне, совершенно не важно, есть у тебя член или нет. Выстрелил человеку в затылок в ночном магазине — получи сполна. Понимаете? — Он пожимает плечами и допивает свой сок с водкой. — Вы летите по делам или как?

— По делам.

— Я тоже. Занимаюсь торговлей. Продаю милосердные мышеловки, — доверительно сообщает он, как будто это секретная информация.

— Я адвокат из американского союза защиты гражданских свобод, — врет Патрик. — Лечу, чтобы представлять дело этой женщины в суде.

Торговец заливается краской:

— Простите. Я не хотел показаться неуважительным…

— Как бы не так!

Мужчина сворачивает газету и засовывает ее в карман сиденья впереди.

— Даже ваше сочувствие не сможет всех спасти.

— Всего одну, — отвечает Патрик. — На большее я и не надеюсь.

Вот женщина, которая носит мою одежду. У нее моя кожа, мой запах, но это не я. Грех подобен чернилам, он проникает в человека, окрашивает его, делает его совершенно другим. Его невозможно смыть. Как ни пытайся, прежним никогда не станешь.