Чтение онлайн

«Тяжелее всего ударить того, кого учил не уступать. Ибо он не уступит».

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

К середине четвёртого боя Сэт проигрывал два очка и впервые за турнир не понимал, у кого их отбирать.

Соперник достался ему из дома, где читать противника учат раньше, чем ходить, и читал он без всякого дара — холодной выучкой, вбитой поколениями. Каждую дорогу, которой Сэт привык уходить, он замечал со второго раза и закрывал к третьему, а собственный рисунок ломал прежде, чем тот успевал сложиться в чужих глазах. Пустоты, куда Сэт всю сетку ронял чужую силу, кончились: этот человек пустоты не оставлял, он возил её за собой, как возят инструмент, и выкладывал ровно там, где Сэт уже был загнан в угол. Два очка ушли одинаково: Сэт уходил привычным приёмом, но дорога к отступлению оказывалась перекрыта, и расплата прилетала в тот самый миг, когда тело ещё доворачивало отменённый уход. Трибуны, весь турнир ждавшие, когда бесклановая диковина наконец споткнётся, оживали с каждым его потерянным очком, и гул их набирал сытость.

Выручил старый урок Чджа, всплывший на пятом потерянном движении: когда нечего читать в приёме, читай человека, потому что приём — одежда, а человек ходит под ней голым. Сэт перестал следить за руками и стал смотреть глубже: как соперник сглатывает перед решающим ходом, как после каждого взятого очка ставит стопу на палец шире — гордость просачивалась в стойку раньше, чем в лицо, — и как всякую удачную связку норовит замкнуть тем же движением, каким начал её, кольцом, любуясь собственной завершённостью. Одежда была без единой прорехи. Человек под ней любил кольца.

На втором кольце Сэт вошёл в замыкающее движение до того, как оно началось, и счёт сравнялся, а на третьем (ведь третьего кольца человек, любящий кольца, не пропустит даже под страхом поражения) бой закончился. Трибуны, ждавшие расправы над бесклановым, выдохнули вразнобой, и судья указал на него с запозданием, которое заметили даже наверху.

В проходе его уже разматывал Токей, а Судзу стояла над ними, и планшет её — Сэт отметил это раньше, чем боль в боку, — был погашен.

— Сколько ты оставил на песке? — спросила она вместо поздравления. — Не отвечай, я видела. Много. Джеймс за это же время выиграл свой бой, не выйдя из тени навеса: противник сдался до горна. Он идёт к вершине, как ходят по собственному дому, а ты — как штурмуют чужой. — Она помолчала. — Впрочем, сейчас важнее другое. Уже известны следующие противники в сетке. Следующая — Лисса.

Сэт кивнул. Сообщать ему об этом было незачем: он чувствовал её через всю чашу арены с самого утра, два течения весь турнир сходились, как сходятся ручьи перед порогом, и наконец сошлись.

— Я пробовала посчитать ваш бой, — сказала Судзу, и впервые на его памяти в её ровном голосе завелась трещинка. — Трижды пробовала. Мои выкладки стоят на том, чего противники друг о друге не знают, а вы двое выучили друг друга наизусть, до дыхания. В такой задаче нет неизвестного, и решать в ней нечего. — Она посмотрела на него без привычного прищура. — Иди без подсказок. Подсказывать мне нечего.

Токей затянул повязку, подёргал узел, проверяя, и долго молчал, катая в пальцах дедову бусину.

— Скажу глупость, ты уж потерпи, — выговорил он наконец. — Я тебя латаю на бой против неё, и руки делают, а внутри всё стоит. Болеть за тебя — выходит против неё. Болеть за неё — выходит против тебя. Первый раз в жизни не знаю, за кого болеть, и знать не хочу.

— Болей за то, чтоб мы оба остались собой, — сказал Сэт. — Это можно за двоих разом.

Токей посмотрел на него поверх бусины и кивнул так, будто ему вправили сустав.

Минуту перед боем они украли себе под трибунами, у служебной лестницы, где гул арены доходил сквозь бетон глухим, ровным давлением.

Лисса спустилась первой и ждала его в полутьме, прямая, отсчитанная, и только пальцы её левой руки перебирали шов на манжете. Эту метку Сэт знал: так она стояла перед Дзёгеном.

— Дошло, — сказала она без предисловий. — То, чего я боялась с того вечера, как старик выдумал свою сделку. Сетка нас свела. Дальше пройдёт один.

— Уговор я помню. Поддаваться не стану.

— Знаю. Я сама просила. — Она коротко, зло усмехнулась. — Умная была. Издалека всё выглядело честным, а вблизи выяснилось, что я просила тебя выбрать за меня. Победишь — меня увезут в долину, к Хидэо, к тому, во что превратили мою мать. Проиграешь — по правилам турнира ты выбываешь, и до Джеймса, ради которого ты рос весь год, дойдёт кто-то другой. — Пальцы её оставили манжету. — Хуже всего, Миккон, что я стою тут и не знаю, какого исхода хочу. Оба мои. Оба режут. Я впервые выбрала сама — и выбор просочился сквозь пальцы.

У него внутри лежала та же развилка, и заготовленные слова к ней не подходили. Подошли другие, которых он не готовил:

— Тогда не будем выбирать. Ни ты, ни я. — Он услышал себя со стороны и удивился, до чего просто это звучит. — Выйдем и подерёмся, как дрались у воды, — до Дзёгена, до сделки, до сетки турнира. Сто рассветов мы писали черновики. Пусть это будет чистовик: наш бой, не клановый, не назначенный, в полную силу, при всех, не таясь. Старик хотел увидеть, как ты дерёшься сама, без рода за спиной? Он увидит. Все увидят. А исход пусть ставит бой — бой честнее нас двоих, он не запутается.

Лисса молчала долго, и что-то в ней оседало, успокаивалось, как успокаивается вода после шторма.

— Вот за это, — сказала она наконец, — я тебя и выбрала. Другой искал бы выход. Ты ищешь способ пройти там, где выхода нет, и не предать себя по дороге. — Она выпрямилась, свободнее, чем выпрямлялась когда-либо перед Дзёгеном. — Чистовик так чистовик. Пиши разборчиво, Миккон. Я прочту каждую строчку.

Они вышли на белый песок с двух концов, и арена стихла сама, раньше горна.

Толпа не знала ничего — ни воды, ни рассветов, ни сделки, — но у значительных событий есть вес, и вес этот лёг на трибуны раньше всяких объяснений. Знал Дзёген: он сидел в клановой ложе неподвижно, и только костяшки сложенных на коленях кулаков побелели. Знал Хидэо и глядел так, как глядят на чужой праздник. Знала Судзу, оставившая планшет в проходе. Знали свои, и молчали втроём. А с дальней дуги, из тени навеса, смотрел Джеймс Съенто-Пачин — ровно, терпеливо, как смотрит человек, которому достанется победитель и которому важно единственное: сколько от победителя останется.