Чтение онлайн

Громадный дан задыхался — пот лил с него ручьями, удары пошли реже, тяжелее, и в течении его, замедленном для Сэта, всё яснее проступала та усталость, о которой когда-то говорил Чджа: после двадцатой секунды даже верный расчёт начинает врать, потому что тело сдаёт раньше головы. Гранд сдавал. Он привык заканчивать с одного-двух ударов, а тут молотил пустоту минуту за минутой, и тело его, приученное к короткому сокрушительному напору, не знало, что делать с боем, который не кончается.

Когда же Гранд, взбешённый, выложился в последний, отчаянный замах — отдав ему всё, что осталось, всю массу, всю злость, всю Силу, — Сэт прочёл этот замах за три хода вперёд, и увидел тот промежуток, какой Сила оставляет, ударив во весь мах и промахнувшись: тот единственный миг, что бывает у обвала, когда он уже сорвался и ещё не упал, открытый, беспомощный.

Сэт подловил этот миг без огня — огонь остался тайной, внутри — и просто шагнул в открывшуюся пустоту, под руку, под центр тяжести проваливающейся громады, и сделал то, чему учили его и Чджа, и Лисса, и сама улица: не толкнул Гранда, а едва-едва, точным касанием в нужную точку, помог ему упасть туда, куда он и так уже падал. Громада рухнула. Вся масса, вся Сила, весь дом Кёва за спиной — рухнули на песок от лёгкого касания мелкого бескланового, потому что Сэт не спорил с обвалом, он лишь подсказал ему дорогу вниз.

Гранд не смог вовремя остановиться, рухнув на арену, и системы засчитали проигрыш. Тишина накрыла зал — а потом её прорвало: трибуны взорвались тем гулом, какой бывает, когда толпа видит непредсказуемое событие и не понимает почему же так случилось, — как мелочь свалила громаду, не ударив по-настоящему ни разу.

Сэт стоял над поверженным Грандом, не тронув его сверх того касания, — и впервые поймал себя на том, что не вспомнил в этот раз ни Кэйна, ни добивания: добивать тут было незачем — Гранда он переиграл, не ломая, и в этой победе была чистота, какой Сэт прежде не знал. Он подал громаде руку, предлагая помочь встать. Гранд, ошеломлённый, помедлил — и принял её, тяжело поднимаясь, и в маленьких его глазах, привыкших смотреть сверху вниз, были теперь не скука и не злость, а недоумение и неосознанное уважение.

— Ты не Сила, — пробасил Гранд, отдышавшись, и в голосе его не было обиды, одно тяжёлое изумление. — И не Скорость. Ты вообще не пойми что. Я тебя ни разу не задел. Меня никто не побеждал всухую, так чтоб я даже задеть не смог. Никто. — Он покачал тяжёлой головой. — Дом Кёва будет меня этим попрекать до старости. А мне плевать. Я хоть понял, отчего лёг. Это дороже любой победы. — Он грузно повернулся и ушёл с песка сам, не дожидаясь вассалов, что было для Силы небывалым.

Трибуны гудели, дом Кёва молчал, пристыженный. А по верхним рядам, Сэт чувствовал это спиной, бежал тот шёпот, что преследовал его с подвала и теперь делался громче: не диковина, не курьёз — кто-то, кого не понять и оттого надо обязательно попытаться разгадать, а лучше — убрать прежде, чем разгадают другие. Он сходил с песка под этот шёпот и впервые не вжимал голову в плечи: пусть смотрят. Пусть боятся. Маленький приютыш Миккон, который грезил этой ареной из холодного Дома, только что свалил на ней громадину дома Кёва — и сделал это собой, без книги, без выплеска огня, тем, что выросло в нём за тысячу бессонных ночей.

Между раундами Токей латал его в проходе, бледный от усердия, и ворчал, и Сэт молчал, не мешая другу выговориться.

— Ни царапины, — бормотал Токей, водя ладонями, проверяя. — Свалил старшего дана Силы и без единой царапины. Знаешь, сколько народу за всю историю валило Кёва, не получив сдачи? — Он сам себе ответил: — Нисколько. Ты первый. — Он отнял руки, посмотрел на Сэта странно. — Ты изменился, приятель. Полгода назад от тебя двух слов было не добиться, ты по стенке ходил, чтоб не заметили. А теперь стоишь на главной арене, валишь громил и подаёшь им руку. Я тебя иногда не узнаю. — Он помолчал. — Это хорошо или плохо, не пойму. Просто… не теряйся там, ладно? В этом своём замедленном, или что у тебя. Возвращайся всегда сюда, к нам. Не оставайся в красивом месте, откуда можно не возвращаться.

Сэт посмотрел на друга: Токей не знал ни про Учителя, ни про чужую память, ни про то, что это «не оставайся в красивом месте» Сэт уже слышал, почти слово в слово, от голоса из «Завещания», — и от совпадения по спине прошёл холодок.

— Не останусь, — сказал он. — У меня есть к кому возвращаться.

Судзу, считавшая что-то на планшете, не поднимая головы, обронила:

— Ты в следующей четверти сетки. Дальше пойдут не громилы — умники. Те, кто, как и ты, читает. С ними «уводить в пустоту» не сработает: они увидят, что ты делаешь, и подстроятся. Готовься думать, а не только видеть. — Она наконец подняла глаза, и в холодном взгляде мелькнуло что-то. — И вот ещё. Я свела сетку набело. Хочешь знать, с кем тебя сводит дорога к вершине? — Она помолчала, будто решая, говорить или нет. — Через два боя — Джеймс. А Лисса… Лисса с другого края идёт в ту же цепочку. Если оба не оступитесь — вы встретитесь раньше Джеймса. Прямо перед ним. — Она отложила планшет. — Тебе придётся пройти через неё, чтобы дойти до него, Миккон. Или ей — через тебя. Сетка не оставила вам другого пути.

Сэт молчал — он знал это и раньше, со дня оглашения, но услышанное вслух, наверняка, легло тяжело. Где-то на другом краю арены Лисса заканчивала свой раунд и шла к нему, вверх по сходящейся сетке, как он шёл к ней, — Сэт чувствовал её течение, сбитое, упрямое, выбравшее остаться, — и сетка, сведённая Дзёгеном и жребием, неумолимо стягивала их к одной точке, где одному предстояло пройти через другого.

— А что, если вы оба откажетесь драться? — тихо спросил Лук, слушавший рядом. — Ну, когда вас сведут. Сдадитесь оба, и пусть дальше идёт кто-то другой.

— Нельзя, — сказала Судзу. — Сдача засчитывается как поражение обоим. Тогда оба вылетают, Лисса не доходит до вершины, едет домой под венец, а Сэт не доходит до Джеймса. Двойной проигрыш. — Она покачала головой. — Сетка устроена жестоко и умно. Она не оставила им лазейки. Один пройдёт, другой останется. Третьего не дано.

— Тогда это нечестно, — буркнул Лук.

— Это турнир, — сказала Судзу. — Он не бывает честным. Он бывает только справедливым.

Сэт встал, прошёл к выходу из прохода, к арке, за которой ревела чаша, и долго смотрел на белый песок, на котором мечтал драться маленьким. Он добился этого. Он стоял здесь, со-дан, свалил громаду, обыграл помощника, прошёл два боя до Джеймса и один — до Лиссы. Всё, к чему он шёл, сходилось к этой чаше — и всё оно теперь требовало, чтобы он прошёл через ту единственную, что выбрала его сама, вопреки крови, у серой воды на рассвете.

Он вспомнил их уговор: «Не уступлю тебе. Буду драться всерьёз. Из уважения». Тогда, у воды, это звучало благородно и просто. Здесь, под рёв арены, перед лицом сетки, не оставившей лазеек, это звучало как приговор: чтобы дойти до своего боя, он должен будет отнять бой у неё. Или отдать ей свой — и тогда не дойти до Джеймса, не доказав свою силу.

— Не думай об этом сейчас, — сказала Судзу за спиной, тихо, для Судзу почти мягко. — Сначала пройди следующий бой. Умника из дома, который читает, как ты. Думай только о следующем шаге. О Лиссе подумаешь, когда другого выбора не останется. Я тебе это уже говорила.

— Знаю, — сказал Сэт. — Только «когда выбора не останется» приходит быстрее, чем хочется. — Он отвернулся от арены, к своим — к Токею с сумкой целителя, к белому, гордому собой Луку, к тихой Юки, к холодной Судзу — к своему клану по выбору. — Ладно. Один шаг за раз. Что там за умник?

Пока Судзу раскладывала перед ним следующего соперника — его привычки, школу, слабые места, — Сэт слушал, запоминал, и готовился думать, как она и велела, а не только видеть, и где-то под грудью тихо лежал спящий, и чужая память не шептала больше про дальнюю чашу арены со зрителями где-то наверху — она молча выжидала, точно зная, что главное ещё впереди.