Чтение онлайн

– Ну, коли так: к чему же наши буланки...

– Наши буланки пойдут на баранки...

Зайчик опрокинул в глотку стакан, то же сделал Петр Еремеич, в глазах у Зайчика все заверте-лось, и косоротый мужик будто сел кверху ногами и глядит на него сапогом...

– Хочется мне еще вас спросить: быдто немец жгет такую траву, и от этого травного дыму и этом месте трава не растет...

– От этого дыму у лошадей сходят копыта... а у людей отпадают носы!

– Ну, и вот: как же тут воевать, коль воюет с тобою сам девятый дьявол.

– Не девятый дьявол, а полуденный чорт.

– Это тоже на тоже.

– Бес... из полуденной страны! Наши-то бесы - ночные!

– Нашему бесу только бы бегать по лесу!

– Все это правда,- Зайчик обоим им говорит,- только не это обидно, и не от того люди заходятся страхом...

– Известно, первое дело, что страх!

– Страшно всем оттого, что друг друга не видим... У смерти руки больно, брат ты мой, отросли: до нее, глядишь, надо полдня бы итти, а она хвать тебя верст из-за тридцать и отпевать попу ничего не оставит.

– Не спишь, да выспишь, дело выходит!

– Перед глазами нет никого... С глазу-то на глаз можно скорей помириться... Когда не видишь, кого ты убил, становится страшно: повадится он во сне приходить, и его ничем не прогонишь. Так ведь и до веревки недолго...

– Правильна речь,- говорит косоротый мужик.

* * *

За прилавком стоит Петухов, хозяин заботливый, скорый на руку и счет, рядом жена, опаристая, грузная баба, с двойным подбородком и лицом, как прижаристый блин, а за ними низкорослая дочка на полку чашки, чайники ставит в порядок, в одну сторону ставит, с другой - половым подает, задевши щепотку из банки с чайной трухой,- дочка, значит, ворочает всею посудой, мать режет хлеб и колбасу, а сам Иван Петухов, строгий, с достоинством в каждом движении, с разглажен-ной лампадным маслом скобой, с руками на счетах, где так и заскачут костяшки, - дивиться надо такому проворству, с которым денежка к денежке льнет.

Звенят по прилавку пятаки и семитки, как листочки с высокого древа, что за Петуховым, как живое, стоит на картинке, на которой выписаны славянскою вязью: направо на каждом суку - добродетель, налево - порок, а под древом будто сам Петухов идет со своей грузной, семипудной супругой, за ними цепочкой, мал-мала-меньше, по возрасту дети, и у всех под ногами у них не земля, а пушистый облак постлан цветным ковром на ступени.

Сидят мужики в петуховом трактире, от шуб их пахнет свежей овчиной, крепким дегтем от сапогов, ото всех вместе здоровьем и несметной силой, висит махорочный дым над головами, как полог, и под пологом, как ангелы божьи, в белых рубахах, в белых портках, с белой салфеткой под мышкой, как белое вскрылье зажато под руку, с большим за поясом кошелем из белой бумаги, - как ангелы божьи, вихрем носятся шестерки, с лицами радостными, приветливыми, разобьется каждый в лепешку, только б тебе угодить.

Мужики ж, как положим и все, угождение любят, а видят его только в трактире...

* * *

Зайчик налил еще по стакану, выпил и только успел поморщиться да губы смахнуть рукавом, глядит - навалилась на Петра Еремеича высокая жердь, одетая в рясу, с козлиной рыжей бородкой и с рыжей гривой на самом верху.

– Дружище мой, Петр Еремеич...

– Садись, садись, отец дьякон... садись, еретик!

– Не сам ли сице, еретице!

Дьякон боком оглянул Зайчика, и брови взметнулись у него на дыбы:

– Воину!..

Дьякон протянул Зайчику тощую руку, зажал его руку в руке, как в клещах, несмотря, что такая худая, рясную полу откинул и сел...

– Не осудите, господин офицер, сказано ибо: да не осудимы будете... когда рыбку удите...

– Ты, отец, уж того?..

– С утра... Старшина угощал...

– У него седни, как праздник...

– Лошадиный молебен...

– Выпьете, отец дьякон?
– Зайчик робко спросил.

– Почту...

Зайчик мигнул половому на чайник, половой чайник схватил на бегу, держась на носочках, исчез, как видение, и скоро опять около вырос, под мышкой с белым крылом, и слегка приподнял на чайнике крышку, показать далеко ли влага от горла и сколько, значит, вошло: до горла бутылка, вровень же с крышкою - две...

– Не заглядывай, братец, кобыле под хвост,- говорит шестерке Петр Еремеич,- не равно только сглазишь!..

Половой махнул белым крылом и растаял в широкой улыбке.

– Микалаша разлей...

– Гы... Гы... Еремеич сумеет сказать!..

Зайчик налил стаканы, сначала дьякону подал, потом Петру Еремеичу, потом налил себе и тут же опрокинул.

Дьякон держит стакан в тощей руке, смотрит на Зайчика и, пригубив немного, говорит:

– А я к вам специально сряжался: побалакать... Люблю!

Зайчик вспомнил телегу, свинью с длинным хвостом, Пелагею и не мог решить, что сейчас-то он грезит и дьякона видит во сне, иль и впрямь они пьют самогонку, и Петр Еремеич рядом сидит и осовелыми водит глазами...

– Мне надо бы многое вам расказать... мы хотя и не очень знакомы, а все же...

– Полно, дьякон,- говорит Петр Еремеич,- рассказывать: пей!..

Дьякон глаза закатил, бороду поднял, ус в стакан окунул и потянул по глоточку, как лошадь пьет холодную воду...

– Славна-а-а... ну, так вот, Петр Еремеич, друг закадычный, теперь у нас все пойдет по другому...

– Будет все тоже...

– Знаешь, Петр Еремеич, я ведь в Питер собрался...

– Как же тебя сама-то пустила?..

– Убежал!..

– Почто тебя гонят?..

– Как же брат мой: хочу расстригаться...

– Нно-о-о?..

– Не верю... Вы, г. офицер отсюда куда?..

– Да тоже туда же...

– Микалаша не брешь... Ты ведь прогулкой!

– Ну, значит, вместях и поедем.

Зайчик сидит не припаянный, не может он глаз с дьякона с Николы-на-Ходче отвесть, есть у него тоже кой о чем его расспросить, про крест водо-святный, правда ль, тогда он в Чертухине был и почему потом не заехал, как о том с черной телеги кричал, и почему сейчас дьякон в Питер собрался...

Снилось, дескать, али не снилось?

– Поеду к царю,- говорит дьякон,- скажу, что в бога Больше не верю...

– Он те за косы повесит...

– Не повесит: я ему докажу...

– Чего тут доказывать: пей!..

– Пью, г. офицер, за ваше здоровье...

– И я за твое, Микалаша...

Выпили: дьякон, как лошадь холодную воду, залпом - Петр Еремеич и Зайчик.

– Хороша!
– крякнул Петр Еремеич.

Дьякон отвесил губу:

– Так вот, Петр Еремеич, поеду к царю и скажу: ваше величество, в Бога не верю...