Саня
Шрифт:
– Ты что сопишь, ай воз на тебе везли? – спросила невозмутимая Степанида. Она сидела с угла и громко отхлебывала чай с блюдечка.
– А ты и впрягла бы… Лишь бы тебе на двор привез… – Он тучей надвигался на жену, и голос его, полный затаенной угрозы, все нарастал: – Тебе все мало! Моей крови мало! За других принялась. Курилову на беззаконие подбила!
– Ты что, белены объелся? Молчать! – грозным басом рявкнула Степанида.
– Нет, хватит, отмолчался! – Сергунков с маху треснул кулаком по столу перед самым носом Степаниды.
Пыхнул, словно от испуга, самовар, загремела посуда, заголосили девчата. Но Степанида быстро выхватила из-под себя табуретку и ловко ударила ею по загорбку Сергункова. Он было бросился за ней, но раздался такой силы рев застольных, что Сергунков оторопел и отступил.
– Ах, так! Все против меня, все… Ну хорошо!..
Он убежал в соседнюю комнату, снял с себя ремень, быстро встал на табуретку, привязал его за крюк в потолке для зыбки, сделал петлю, захлопнул ногой дверь и торжественно крикнул:
– Будь ты проклята, кровопийца!
Затем он услышал, что к двери бежали, с грохотом оттолкнул табуретку и только в это мгновение сообразил, что дверь замкнулась на английский замок и что ключ был с этой стороны.
– Спаса-а!.. – закричал он, захрипел и забился в конвульсиях, повиснув в петле.
Зять несколькими ударами выбил дверь, схватил поперек живота задыхающегося Сергункова и, напрягшись, приподнял его. Степанида, побледневшая как полотно, всхлипывая, точно от ожога, бегала вокруг и все приговаривала:
– Ой, батюшки! Да что же такое деется, отцы родные! Головушка моя горькая…
– Ремень, ремень режьте! – кричал на нее зять, красный от натуги.
Наконец обрезали ремень, положили притихшего Сергункова на кровать. Он стал медленно розоветь, открыл глаза. Степанида сидела возле него и все еще плакала:
– Да что ж это ты учинил-то, отец? Нешто я тебе лиходейка какая… Ведь для семьи стараюсь.
– Ладно уж, будет, надоело, – равнодушно произнес зять и, посмотрев на руку, с досадой заметил: – Часы вот разбил… Ишь как циферблат раскурочил. Здорово брыкался! – Он с минуту послушал часы. – Стоят. Придется в город везти в починку. Вот жалость…
9
На четвертый день после отъезда Косяка начальник проходящего поезда вручил Сане повестку на товарищеский суд. Читая ее, Саня вдруг вспомнила фразу Валерия: «Вам нужна товарищеская помощь» – и невесело усмехнулась. Оставив вместо себя, согласно распоряжению, Сергункова, она отправилась в город. На главной магистрали к ней в купе подсел начальник соседней станции Васюков.
– А, именинница! – радостно приветствовал он ее. – Что это так позеленела?
– Позеленеешь, дядя Вася.
– Не горюй, мы тебя в обиду не дадим.
Это был седоусый большеносый веселый человек; на его маленькой сухой голове просторно, как на колу, висел картуз, длинная жилистая шея вылезала из черного хомута шинели, словно картофельный росток из подполья. Было в нем что-то от балаганного Петрушки: лукавое, добродушное и очень забавное. Сане он давно уж полюбился, и она звала его запросто дядей Васей.
– Значит, вокзал у тебя сгорел?
– Сгорел, дядя Вася.
– Ну, туда ему и дорога.
– Да дело-то не в вокзале.
– А в чем же?
– Приезжал ко мне с ревизией…
– Кто ж такой? – перебил ее Васюков.
– Косяк.
– Этот вездесущий!
– Ну, и допрос учинил. А я возмутилась.
– А-я-яй! – закрутил головой и защелкал языком Васюков.
– И все обернулось, дядя Вася, против меня.
И Саня стала рассказывать ему о том, как вел расследование Косяк. Васюков очень живо реагировал: то снимал и снова надевал картуз, то хватал Саню за руку.
– Обожди-ка маленько! Значит, и женишка твоего приплел? Эх, силен бродяга!
Он настолько увлекался рассказом, с таким восторгом произносил свое: «Силен бродяга!», что Сане трудно было решить: сочувствует ей Васюков или он целиком на стороне Косяка.
– Следственный дар Косяк имеет, – заключил Васюков. – Выходит, Санька, на таких, как мы с тобой, дураках люди талант раскрывают. А то и повышение по должности получают.
– Вот и не знаю, дядя Вася, что мне теперь будет, – грустно сказала Саня.
– А ничего и не будет. Поговорят, поговорят да на том и разойдутся. Это не впервой. Всех нас в свое время судили.
– Ну уж Косяк так просто не отступит.
– Подумаешь, Косяк! – взъерошился Васюков, как кочет. – А мы-то что, лыком шиты? – И он сердито нахлобучил по самые уши картуз. – Небось без нас ни одно решение не состоится. – И, подавшись всем корпусом вперед, торжественно заявил: – Ты, Санька, положись на меня, я тебя в беде не оставлю. Я выступлю. Я ему покажу! – И Васюков потряс в воздухе своей сухой, как скалка, рукой.
Уже в сумерках они приехали в город.
– Значит, дело наше будут разбирать в восемь, – Васюков потянул за ремешок из глубокого кармана часы. – И, выходит, у нас больше часа про запас. Теперь самый раз в буфет бы зайти, пропустить горяченького.
– Пойдемте, – охотно согласилась Саня.
В буфете, усаживаясь за столик, Васюков крякнул в кулак и заметил как бы между прочим:
– Оно бы и выпить немножко не мешало.
– Я не стану, – отказалась Саня. – Может, вам заказать?