Чтение онлайн

– Слушайте, Васюков! – покрывая шум, сказал Копаев. – Может быть, вы пойдете погуляете и вспомните там, свежим воздухом подышите?

– Ну да, подышать мы согласны. Отчего не подышать? – Он торопливо пошел на выход и запнулся за чей-то стул. Кто-то поддержал его под руку и помог выйти за дверь.

С трудом уняв шум, Серпокрыленко гневно произнесла:

– Я просто возмущена новым проступком Куриловой: перед товарищеским судом она ведет в буфет угощать своего так называемого защитника. Нет, видно, не с чистой совестью шли вы, товарищ Курилова, на этот суд.

«Вали уж все до кучи, – горько подумала Саня. – Семь бед – один ответ». И когда слово взял Копаев, сердце ее сильно и гулко застучало, от нового прилива жара потемнело в глазах. «Ну, этот доконает меня», – мелькнула в голове мысль.

– Курилову мы давно с вами знаем, и знаем как исправного, дисциплинированного работника. – Он строго повел своим грачиным носом и сердито нахохлил широкие черные брови. – Как же так случилось, что за неполных три месяца самостоятельной работы этот хороший в прошлом работник успел морально разложиться, если верить расследованиям Косяка?

В зале прошел волной приглушенный гомон, как вздох облегчения. А Серпокрыленко встревоженно округлила свои бесцветные глазки с белесыми ресницами, подняла над графином ручку, да так и застыла, словно статуя, и только лиловые пятна стали медленно выплывать на щеках, выдавая ее волнение.

– Положим, она могла по неопытности израсходовать всю воду, позабыв о возможности пожара, – продолжал Копаев, – даже уйти в этот злополучный вечер на танцы. Мы вправе осудить ее за это. Но мы должны и помнить, что она не начальник пожарной охраны и не сторож. Мы ее можем упрекнуть и даже наказать за путаницу в должностном составе станции, но у нас нет оснований считать, что там была сделка за счет государства. И уж, во всяком случае, в истории со столбами ни о какой сделке и речи быть не может. Я получил коллективное письмо от работников станции Касаткино и должен сказать прямо: я чувствую и свою вину лично и вину нашего отделения в том, что мы до сих пор не помогли осветить эту станцию. А они сделали все, что могли. Я зачитаю вам письмо…

Это были последние слова, которые слышала Саня. Что-то тяжелое и мягкое навалилось на нее, застилая свет; она почувствовала, как по щекам ее, щекоча, побежали теплые слезы. На какое-то мгновение ей показалось, что это вовсе не слезы, а скользят по щекам солнечные зайчики, и ей стало так хорошо…

Две недели пролежала Саня в больнице с воспалением легких. А когда уже заметно окрепла, стала ходить по палате, у нее оказалось еще и нервное расстройство.

– Имейте в виду, вам нужна строгая диета и постельный режим, – говорил ей на прощанье доктор, пожимая своей мягкой шелковистой ладонью исхудавшую Санину руку. – А может быть, еще полежите? – и он смешно взглядывал на нее сверху из-под очков.

– Нет, нет, не могу.

– Ну, как знаете! Вот вам бюллетень на десять дней, а в случае чего – приезжайте.

Саня ехала, как и три месяца тому назад, на товарняке, только в этот раз на паровозе. Те же знакомые степи, теперь по-новому принакрытые жидким беленьким покрывалом первого снега, с печальным однообразием бежали мимо поезда. На горизонте то тут, то там появлялись небольшие сопочки; когда-то аккуратненькие, кудрявые, как барашки, они теперь оголились и были похожи издали на серые щетинистые кочки. Среди них Саня попыталась отыскать ту знакомую сопочку, поразившую ее когда-то огневым подсветом, но так и не нашла: все они стояли под низким хмурым небом такие же хмурые, одинаковые.

«Вот и зима идет, долгая, скучная, – думала Саня. – И надо готовиться встречать ее. Новые заботы, новые хлопоты. И опять одна, одна…»

Вот показалось и Касаткино: быстро набегали приземистые бараки, дома. На месте сгоревшего вокзала чисто убрано, словно ничего там и не было. А рядом лежат бревна, новенькие доски в штабелях… Что это? Откуда они? А вот и бревенчатая дежурка; от нее повалила к полотну целая ватага людей. Зачем они собрались?

Резко просвистели три остановочных свистка, пронзительно завизжали, заскрежетали тормозные колодки на колесах, паровоз задергался и стал.

Саня высунулась из паровоза и сразу все поняла: перед ней стояли все ее сослуживцы, и на каждом была новенькая форменная фуражка с красным верхом. Они неловко переминались, молчаливые, слегка смущенные и радостные.

Сане захотелось рвануться к поручням и одним махом спуститься туда, вниз, но руки ее дрожали от волнения и слабости, и она долго не могла нащупать ногой подножку.

– Вот так, – бережно поддерживал ее Сергунков и, видя, с каким радостным вниманием оглядывает она собравшихся, заметил: – Это я у самого Копаева выпросил, фуражки-то. Для порядка, значит. Сюда приезжал начальник. Видишь? – указал он на бревна. – Строить будем вокзал.

– Строимся, строимся! – удовлетворенно загудели со всех сторон.

– Откуда же вы узнали, что я приеду? – спросила Саня, не в силах скрыть своего счастливого удивления. – Ведь я никому не сообщала.

– А нам Васюков позвонил, – наперебой отвечали ей. – Едет, говорит, жива-здорова.

В толпе Саня обратила внимание на полную девушку в форме и в сапожках.

– Валя Дунина, – представилась девушка.

– Новая кассирша.

– На место той прислана.

И никто не произнес ни имени, ни фамилии прежней кассирши.

Уже дома Настасья Павловна рассказала Сане:

– Выжили ее в два счета. Особенно Сергунков с Шилохвостовым старались. Она после твоего отъезда схлестнулась с этим Валерием. Два лаптя… И поселиться здесь решили. Ни стыда, ни совести, прости господи. Ушла к нему, и корову свою на веревочке увела. Эх, девка, девка! Смотрю я на тебя и думаю: ну чем ты их взять сумела? Как приворожила к себе? Нынче вон Кузьмич к твоему приезду банку варенья принес, а Рива – ой, не могу! – Настасья Павловна засмеялась, – горшок щей приволокла. Видно, крепость в тебе особая – становой хребет.

В сумерках пошел снег; и Саня долго смотрела в окно, как прихорашиваются черные плешины земли, как мягче и чище становится просторная, бескрайняя степь.

1957