Счастливка
Шрифт:
– Ложись, видишь как здорово?
Клементьев пододвинулся к жене, освобождая место для сына.
– Ты там не запарился?
– Да нет, ничего…
– Хочешь вина?
– Нет.
– Глоток.
– Противно.
Лапушка принес приемник. Он поставил его на грудь и щелкнул выключателем. Тихая печальная мелодия вплелась в шум ветра и плеск моря. Как мелодия вечности… Пришли в этот мир трое, полежали на берегу моря и ушли. Нет, уйдут двое, третий останется. Ему продолжать… Ему продолжать что?.. Род Клементьевых… Человеческий род…
– Сынок, ты о чем думаешь?
– Так, ни о чем…
– Ну все-таки.
– Вообще…
– Тебе здесь скучно?
– Да нет, ничего…
– Может быть, тебе хочется в большой город? Поплавать на корабле. Хочешь поплавать на корабле?
– Не знаю…
– Большой такой белый корабль. Как город. Даже можно заблудиться. Играет музыка, все начищено, матросы в белой форме, официантки в кружевных наколках. Скоро мы будем в Ялте. Знаешь, какие там корабли стоят…
Лапушка слегка приглушил музыку.
– И можно на любой?
– Конечно.
– И долго?..
– Часа два-три. Прогулочный рейс называется.
– А… прогулочный.
– Ты хотел подольше? Можно знаешь что сделать? Вы с мамой поедете из Ялты в Одессу теплоходом, а я приеду туда на машине. Возьмете третий класс – это на палубе. Так здорово. Свежий воздух и все видно. Хочешь?
– Не знаю… Посмотрим.
Лапушка опять прибавил громкость в приемнике. «Маяк» теперь играл быстрый фокстрот. Радостно катятся навстречу ветру зеленые валы, страстно кричат чайки, ветер хлопает простыней и тень, как вошедшая в азарт танца девушка, пляшет на белом песке.
«Ах, черт возьми, – думал Клементьев. – Черт возьми, жизнь только начинается, и я буду жить еще долго-долго. И ездить на море, и слушать чаек, и собирать грибы, и слушать концерты прекрасной старинной музыки. Почему я не делал этого раньше? Почему я бежал по кругу, как лошадь, месящая кизяки?»
– Сынок, ты не хотел бы написать письмо?
– Письмо? – удивился Лапушка. – Кому?
– Кому-нибудь.
– Мне некому.
– У тебя есть девушка?
– Девушка? Вот еще…
– Но в твоем возрасте уже интересуются девушками.
– С ними скучно, – сказал Лапушка. – Они глупые. И ломаки. Я очень не люблю ломак.
– А друг? У тебя есть друг? Ты же вроде бы дружишь с этим… как его… из соседнего подъезда…
– О чем я ему буду писать? Ну едем, ну остановились, ну поели, поспали…
– Тебе наше путешествие не нравится?
– Нет, почему же, нравится… Но все обычно…
– За день мы проезжаем по шестьсот километров. Столько разных мест… Неужели тебе неинтересно?
– Нет, почему же…
Клементьев перевернулся к сыну спиной. Неблагодарный нахал. Устроил ему такое путешествие. Каждому ли из его сверстников выпадает на долю такое путешествие…
Соседи покинули свой навес и загорали рядом на песке. Они лежали близко друг к другу, их головы почти соприкасались. Шла оживленная беседа, причем они смотрели в сторону Клементьевых. Возможно, говорили о них.
Раскаленное марево, казалось, дрожало в трех шагах от Клементьевых. Все вокруг излучало белый свет магмы: ракушечник, море, небо, лиман, даже деревья на той стороне лимана казались пучком травы, брошенным в огненную кашу и готовым вот-вот вспыхнуть от нестерпимого жара.
– Раз-два-три… Встали…
– Я не пойду, – сказал Лапушка.
– Мне тоже не хочется, – поддержала жена. – Здесь так хорошо…
Клементьев вытянул руку из тени на солнце. Лавина нестерпимого жара обрушилась на нее. Жар был ощутимо-тяжелым, давил, плющил руку, втискивал ее в песок. Словно по проводу, горячее солнце побежало по руке к озябшему телу.
– Но обед ведь заказан.
– Ну и что? Съест кто-нибудь другой.
– Нехорошо. Люди нас ждут.
– Уж не влюбился ты там в кого?
– Может быть. Ну, раз-два-три…
– Нет, в самом деле, – жена перевернулась на спину. – Я не двинусь отсюда до вечера, а то можно сгореть заживо. И Лапушке нельзя на солнце. Посмотри, какой он белый.
– В самом деле… Сейчас будет репортаж, – сказал Лапушка.
– Раз-два-три… Короткими перебежками! К атаке приготовиться!
– Может быть, поедем в машине? – спросила жена. – А то не дойдем. Ей-богу, не дойдем.
– Ну хорошо. Поедем на машине…
Клементьев поднялся и вышел из-под навеса. Мягкая тяжелая лавина навалилась ему на плечи, пригнула к земле, зашатала. Все вокруг было горячее: ветер, ракушечник, небо.
– Бегом! Бегом! – крикнула жена. – Сгоришь!
Клементьев побежал, увязая ногами в песке, почти ослепнув от белого сияния… Все вокруг качалось, как на качелях… Желтый ракушечник, темно-синее море, ослепительные, стерильные чайки… Желтый ракушечник… темно-синее море… «А-й-й! Ай-й! О-о-о!» – кричали чайки. И шумел в ушах горячий ветер. И глухо, как уснувшее большое животное, дышало море. Раз-два-три-четыре-пять… Раз-два-три-четыре-пять… Когда он вот так же бежал по берегу моря, обнаженный, сильный, голодный, и так же кричали чайки, и дышало море, и обжигал ветер, и ступни ног горели от раскаленного ракушечника? Он никогда не бежал так. Это бежал кто-то другой. Давно-давно. Когда еще не было ни его, ни отца, ни человечества. Это память тела. Память клетки, которая миллионы лет передается от человека к человеку.
Теперь у сына его, Клементьева, клетка…
Пол кафе «Счастливка» полили водой, и внутри было прохладно и, как в прошлый раз, пахло сосной и свежими яблоками. Только один человек находился в кафе. Это была по-крестьянски одетая женщина в белом платочке с черным горошком. Женщина сосредоточенно ела горячий суп, дуя в ложку.
Девушка на кухне сразу узнала Клементьева и вышла в зал.
– Для вас все готово, – сказала она. – За какой столик сядете?
– У окна.