Чтение онлайн

Девушка принесла белую скатерть, постелила ее на стол, потом подумала и принесла длинную синюю вазу с засохшим бессмертником.

Потом появился салат из свежих огурцов и зеленого лука, залитый сметаной. Официантка поставила перед каждым мисочку, положила вилки. Больше ей делать было нечего, но девушка не уходила.

– У нас есть хрен, – сказала она.

– Хрен? – удивился Клементьев. – С каких это пор в кафе появился хрен?

– Да, – гордо сказала девушка. – Хрен со сметаной. Я сама его делала.

– Так давайте его сюда!

Официантка принесла три порции хрена в маленьких фарфоровых кувшинчиках с голубыми цветочками.

– Спасибо, девушка, – сказал Клементьев. – Как вас зовут, милое вы создание?

– Маша.

– Огромное вам спасибо, Машенька.

– Пожалуйста.

Девушка отошла к окну и стала вытирать пыльное стекло.

– У нас еще есть зеленые соленые помидоры, – сказала Маша. – Вчера были в нашем магазине. Правда, мы их взяли для себя, но я могу вам разрезать парочку. Знаете, какие вкусные?

– Нет, Машенька, это уже лишнее.

– Но у меня их целая кастрюля!

– Все равно. Мы не можем позволить себе причинять вам хлопоты.

– Какие хлопоты!

Девушка убежала на кухню и вскоре принесла полную тарелку маленьких, чуть красноватых соленых помидоров.

– Вот! Прямо из холодильника.

– Большое спасибо, Машенька. Сколько мы вам должны?

– Нисколько.

– Ну вот еще!

– Они дешевые, и у меня их еще целая большая кастрюля. Скажите, а вы к нам надолго?

– Сколько не соскучимся.

– Днем у нас хорошо. Море замечательное. Это народу мало, потому что никто не знает. Да и добираться сюда трудно – вон сколько километров по песку, а транспорт только попутный. А то бы знаете сколько здесь людей было! Ну, а вечером, конечно, скучно. Клуба у нас нет. Это надо в город ехать. Каждый раз не наездишься. Соберемся на чьем-нибудь крыльце, песни попоем – и спать. Приятного вам аппетита!

Маша отошла к окну и стала его опять тереть.

– Какая славная девушка, – сказала жена.

– Очень, – согласился Клементьев.

– И симпатичная.

– Главное, к людям внимательная.

Маша принесла шницели, потопталась у их столика, теребя фартук.

– А вы на гитаре играете? – спросила она Лапушку, залившись краской.

– Нет, – буркнул Лапушка.

– У нас здесь нет ни одного, кто бы играл. А в городе много. Я слышала. Знаете, как здорово! Скажите, а магнитофон у вас есть?

– Нет, – опять буркнул Лапушка.

– Знаете что, Машенька, – Вера притянула к себе девушку за талию, – приходите к нам вечером, а? Костер зажжем, у нас транзистор есть, потанцуем. Мы остановились на самом берегу. Вы увидите машину – это и есть мы.

– У меня сегодня смена, – прошептала девушка, опять заливаясь краской.

– Ну так завтра.

– И завтра тоже.

– А вы приходите после смены.

– Неудобно. Поздно уже… Можно, я приду послезавтра? Если вы не уедете…

– Конечно, можно, Машенька…

– Ой! Молоко закипело!

Девушка убежала за перегородку, хотя оттуда ни запаха, ни звука убежавшего молока не доносилось.

– Очень скромная и уважительная девушка, – заметила Вера.

– Это такая редкость в наше время.

– Прекратите ломать комедию! – вдруг громко сказал Лапушка.

За столом воцарилось молчание. Клементьев отложил ложку.

– Что это значит? – спросил он строго.

– Это значит, – ответил Лапушка, – что я вам не подопытный кролик. И не надо случать меня.

– Что?!

– Если потребуется, я сам найду себе.

– Что это за тон? – Клементьев стукнул ручкой вилки по столу. – Как ты смеешь так разговаривать с родителями?

– Я к вам не пристаю, и вы оставьте меня в покое. Не надо мне навязывать девушек. Сам как-нибудь разберусь.

– Никто тебе и не навязывал, – сказала Вера примирительно. – Я ее пригласила к себе. Очень милая и симпатичная девушка.

– Знаем мы! Только и слышишь: ничего не любит, ничем не интересуется. Да, ничего не люблю и ничем не интересуюсь. А вам-то какое дело? Кому от этого плохо? Что я, кого граблю или убиваю? Если я чихал на эту вашу Машеньку, то что, конец света?

– Какой ты закоренелый эгоист, – вздохнула мать.

– Он не эгоист, – сказал Клементьев. – Он хам и лодырь. Он воинствующий хам и принципиальный лодырь. В детстве, если я не приносил клока сена корове, меня лишали молока. И я считал это справедливым. Если я грубил отцу, он меня бил тяжелым трофейным ремнем. И это тоже было справедливо. Потому что вся жизнь нашей семьи зависела от отца, и семья обязана была поддерживать его во всем.

– Домострой.

Лапушка бросил вилку и зашагал к выходу.

– Лишаю тебя ужина, – крикнул ему вдогонку Клементьев.

Машина медленно ехала по рыхлому ракушечнику. Песок барабанил сзади по багажнику. Жена сидела рядом в темных очках, поглядывая по сторонам – пыталась среди отдыхающих разглядеть сына. Она была взволнована.

– С ним что-то происходит. Взорвался из-за чепухи.

– Я тебе скажу, что происходит, – дорога стала плотнее, и Клементьев прибавил скорость, чтобы быстрее добраться до лагеря: духота в машине стала нестерпимой. – Происходит с ним знаешь что? Он обнаглел. Обнаглел он совершенно естественно, по всем законам психологии. Потому что у него масса прав, но никаких обязанностей. А это разлагает человека. У меня в детстве был четкий круг обязанностей. Каждый день я должен натаскать бочку воды, помазать навозом с глиной полы в комнатах, обеспечить или сеном или травой корову, начистить к ужину картошку, поработать на огороде. Вечером отец принимал рапорт. Если все было как следует, отец говорил довольно: «Ну, а сейчас не грех и подзакрепиться», и я садился за стол как равноправный член семейства и ел наравне со всеми. Если же работа была выполнена не полностью, я получал лишь кусок хлеба и кружку воды.

– А если совсем не выполнена?

– Такое было только один раз. Я был лишен еды полностью на сутки. Вот тогда я узнал, что такое голод! Сколько ни упрашивал – отец оставался непоколебим. Тогда я его считал жестоким, сейчас понимаю, что он был прав.

– То были другие времена.

– Что значит другие времена? Времена всегда одни и те же. В том смысле, что труд формирует человека как личность. Конечно, отец и мать мои сами могли и натаскать воды, и помазать полы, и почистить картошку, но они понимали, что мы росли бы тогда иждивенцами, что у нас появилась бы масса свободного времени, и еще не известно, на что бы мы его употребили.