Чтение онлайн

– Гад этот Слепко, – ясным голосом произнес анонимный член парткома, – говорю вам – шкурник он. Перфильев тоже так считает. Он мне раз как-то сказал: «Для Слепко жизнь человеческая, что семечки: слопал, шелуху выплюнул и забыл».

– А раз считает, почему молчит? – стукнул кулачищем по столу хозяин дома.

– Боится.

– Боится? А на …я нам такой секретарь, который боится?

– Говорит, у Слепко и в тресте, и в райкоме, и в НКВД, даже в самой Москве свои люди имеются. Высунешься – поминай как звали.

– Ну, это ты, брат, сгущаешь. Хитер, конечно, бобер, да мы и не таких хитрованов обламывали!

– Ни за что ребят наших посадил. Они ему по морде разок, а он их за это саботажниками вывел. Ведь по десятке им дали! – жалостно проныл Федорчук.

– Быть того не может, ужасть какая! – запричитала баба. – За то, что по морде съездили, – десять лет?

– Точно. А пареньку тому, что механиком главным был, – вышка.

– Вышка! Да ты чего, кум? Дельный ведь паренек… Его-то за что?

Послышалось журчание разливаемого в чашки кипятка. Евгений Семенович не мог видеть говоривших, только мельтешение бледных ночных мотыльков, привлеченных горящей лампой.

– Мы там всё как есть раскумекали. Модернизацию – хренизацию эту как раз он и придумал, паренек этот, по науке вычислил. Теперь, значит, убрали его, и все ордена-награды начальничку шахты достанутся.

– Как подумаешь, какая сволочь одним воздухом с тобой дышит, просто жить не хочется!

– Ничего, народ – он долго запрягает, да быстро едет. Отольются ему еще наши слезки, как Кузьмину, дружбану его.

Слепко не верил собственным ушам. Это они о нем? Люди, которых он уважал, которые всегда подчеркнуто раскланивались с ним при встречах, – и говорят такое? Что ж тогда остальные болтают? И ведь не только болтают, наверняка и пишут. Федорчук, по крайней мере, наверняка.

– По секрету могу вам сообщить, – произнес легкий на помине Федорчук, – один верный человечек шепнул – недолго ему осталось народ изводить. Что ни месяц, то авария, жертвы…

– Ну, положим, не так часто, это уж ты, кум, загнул. Сейчас, значит, Кудимов, зимой… ага, на Крещенье еще двое.

– Так те вроде не в шахте, а тут, на путях, под поезд угодили?

– Какая, на …, разница? Осенью еще случай был.

– Одно скажу, – гнул свое Федорчук, – пусть только закончит новый дом да комнатенку мне мою законную выделит, а после – пропади он, сука, пропадом!

– Комнатку тебе? А это вот видел? Перфильев давеча говорил, не будут они сейчас строить. Опять на тот год откладывают.

– На тот го-од? До морковкина заговения, значит? Да что ж это деется? – взвыл Федорчук.

Евгений Семенович в отчаянии зажал ладонями уши, отполз немного и скорчился на грядке в позе зародыша. Под ним произрастало что-то твердое, не то морковь, не то свекла. «Царь и бог! Сашка говорил, я тут царь и бог. Жизни своей для них не жалею, а они, сволочи, все обгадили, травят меня, как зверя! Подло, злобно. Последние портки сперли, голым по поселку пустили. Смеются теперь! Наверняка специально все было подстроено! Враги. Все кругом – враги». Погрузившись в пучину кошмарных прозрений, он очнулся, только когда хозяева пошли провожать гостей. К сожалению, лишь до калитки. Потом, с самоваром и посудой, они тяжело протопали мимо него, заскрипели досками крыльца. Евгений Семенович ждал, когда закроется дверь.

– Ты, это, Фролушка, напрасно про начальство болтал, времена такие, поосторожнее надо.

– Все свои люди.

– Свои-то они, свои… Федорчук этот…

– А чего Федорчук? И он – свой! Вечно вы, бабы, напраслину на человека возводите. Чем он тебе не угодил?

– Не знаю даже…

– Не знаешь, так молчи!

– А я и молчу.

– Вот и молчи. Сама, между прочим, бруки мои выходные на веревке оставила. Вот сопрут их сейчас, и хоронить тебе меня не в чем будет.

– Чего ты такое городишь, старый? А бруки я счас сыму, твоя правда, неча им ночью во дворе висеть.

Дверь наконец закрылась, но прекрасные, замечательные штаны, надежда и спасение, в последний момент были коварно выхвачены из-под самого носа Евгения Семеновича. Чуть не плача, он порыскал немного около сарая, но ничего подходящего не нашел. Испугавшись вдруг, что его заметят из темного окошка сеней, он выскользнул опять на улицу.

Впереди лежал открытый участок – ни единого деревца, одна только дорога, окаймленная с обеих сторон щербатым штакетником. Месяц ярко сиял высоко в небе. Он сделал глубокий вдох, пригнулся и дунул вовсю мочь, держась левой стороны. Странно, но он совсем не слышал собственных шагов, только свистящее дыхание и удары сердца. Из домов справа и слева доносились голоса, где-то заливался плачем ребенок. Ни на что больше не обращая внимания, Евгений Семенович целеустремленно летел вперед. Он понимал теперь, где находился. Впереди улица упиралась в высокую черную стену деревьев. Без сомнения, это был парк, торжественно открытый им самим на Первое мая, два с лишним месяца назад. По нему можно было незаметно добраться до самого центра поселка. Собственно, это был овраг, поросший старыми липами и сиренью. Территорию просто привели в порядок: вывезли мусор, проложили дорожки, поставили скамейки. До спасительной сени оставалось совсем немного, сердце бешено стучало. Он запретил себе думать. Сзади послышались разноголосые крики. «Заметили?» – он, не останавливаясь, обернулся. Да, там были люди, много, но далеко, метрах в ста или больше. «Видят они меня или нет? А если видят, могут ли различить, что я без ничего?»

С запредельным усилием Слепко вломился в темноту, пробежал еще немного по невидимой тропке, налетел на ствол сухого тополя и спрятался за ним. Весь в поту, согнувшись, надсадно дыша, он вглядывался в слабо светившийся проем между кустами. Долгое, как ему показалось, время ничего не происходило. Потом появилась та компания. Впереди, гордо выпятив живот, шествовал лысый коротышка с гармошкой. За ним вразвалочку проследовало несколько пар. Никто из них даже не посмотрел в сторону парка.

Отдохнув, Евгений Семенович спустился по крутому склону на дно оврага и зашагал по нарочито извилистой дорожке. Она была для красоты посыпана белым речным песком и теперь мерцала в свете крупных звезд, вдруг усыпавших небо. «Эх, не знаю я астрономии! Чего не знаю, того не знаю. Интересно, к примеру, как называется та зеленоватая? Какой-нибудь Денеб. Стыдно, конечно». По сторонам через каждые пятнадцать метров стояли скамейки, он сам размечал места их установки. О, ужас! На каждой сидело по парочке! Едва различимые сдвоенные силуэты, безмолвные и неподвижные, словно неживые. «Они меня видят! Как я их». На цыпочках, но без излишней паники он отступил в ближайшие кусты.

Между прочим, Слепко, как-то освоился со своей наготой и ощущал непривычную легкость, свободу и даже некоторый душевный подъем. Эти новые чувства, смешанные со страхом, наполнили его древней, животной силой. «Недаром олимпийцы всегда выступали обнаженными. Что-то в этом определенно есть», – подумал он. Чем дальше, тем больше все происходившее походило на сновидение. По-прежнему на цырлах, как танцующая балерина, он скользил от дерева к дереву, предусмотрительно избегая пятен лунного света, изредка пробивавшегося между ветвями. Место, где он так неосмотрительно выскочил на «аллею влюбленных», осталось далеко позади. Евгений Семенович почти успокоился, почти уверился в своей необычайной ловкости и удаче. И тут же напоролся на осколок бутылки.