Чтение онлайн

Дома сбросила с головы платок, кинула на лавку, подошла к Федоту, который, угрюмо сгорбившись, молчаливый и задумчивый, сидел на западне.

— Как он там в лесу-то один будет, Федотушка? — запричитала Лукерья.— Мал еще, дитя совсем. Вот кабы Тимоша был дома, полегще бы нам жилось... Все помог бы...

— Не надо, Лукоша, не поминай про него,— перебил Федот.

— Да пошто ты так на него серщаешь?

— Не надо, говорю, — строго повторил Федот. — Отца родного не послушал. Ушел из дому, да еще и девку за собой увел. Весь род наш осрамил...

Летом в лесах вокруг Налимашора белки было много. Да что в лесах — в деревне по крышам бегали, по изгородям. Правда, старые охотники еще с лета говорили, что к осени откочует белка, уйдет. Дескать, шишки мало в лесу, кормиться ей нечем.

Но Максимка версты не отошел от дома — добыл первую белку. На второй версте еще одну подстрелил и тут же почти третью.

«Почин есть,— решил он.— Если дальше так пойдет, значит, зря старики болтали».

Но вышло, что не зря. После этих трех, сколько ни бродил Максимка по тайге, так не то что добыть, хоть бы увидеть одну! Как отрезало. Рябчиков видел, куропаток, но но ним он стрелять не стал: берег припасы. Так и пробродил до самого вечера впустую.

Когда стало темнеть, он выбрал толстую сухую ель, срубил ее и стал готовить ночлег. Разрубил ствол на кряжи, вбил в землю два наклонных кола и кряжи уложил один на другой. Получилось вроде наклонной стенки. Стенку снизу поджег и, когда огонь разошелся по всей длине кряжа, приготовил постель: нарубил сырых пихтовых веток, уложил поближе к костру и развалился на них, как на перине. Перед тем, конечно, и сам поел, и собак накормил тушками белок. А за костер он не беспокоился. Охотничий костер — нодья тем и хорош, что за ним не нужно следить: сгорит нижний кряж, на его место второй накатится, за ним третий, и так всю ночь. Максимка не раз хаживал в лес с отцом и с братом и всю таежную науку знал с малых лет.

Но вот так, одному, в лесу ему не приходилось бывать, и хоть жарко горел костер, а спал он в ту ночь тревожно. То бок прихватит морозом — приходится поворачиваться, то просто так проснется от страха. Сны какие-то снились. Все казалось, что вот-вот в лесной тишине раздастся страшный крик или кто чужой подойдет к ночлегу. Он лежал, прислушивался к шумам ночного леса, но усталость брала свое, и он засыпал до нового пробуждения.

Утром, чуть свет, он поднялся и побрел дальше, оставляя на нетронутом снегу свежие следы. И опять за весь день ни куницы, ни белки не нашли собаки. Впору было домой идти с пустыми руками, но под вечер собаки нашли белку. Максимка снял ее с первого выстрела, а тут опять залаяли собаки, а потом опять... К ночи, устраивая ночлег, он подсчитал добычу: ко вчерашним трем в сумке прибавился еще пяток сегодняшних белок, а куницы так ни одной и не пришлось повидать.

Только на третий день, к обеду, собаки нашли куницу. Максимка бросился на лай, но куница сразу ушла в дупло. Собаки прыгали вокруг старой сухой рябины, заливались лаем, а Максимка стоял да глядел: может, выйдет все-таки зверь, испугается лая...

Не дождался, стукнул обухом по дереву раз, стукнул другой. Гулкие, как в барабан, удары покатились по лесу, и вдруг из дупла выскочил проворный зверек и по верхушкам деревьев помчался в сторону. Собаки бросились в погоню. Заливаясь лаем, они долго преследовали куницу и ушли далеко — лай был слышен еле-еле. Но сколько ни гнались, потеряли все-таки зверя и скоро, виновато повизгивая, виляя хвостами, вернулись к хозяину.

Ушла куница. Максимке до слез обидно было. Когда еще встретишь в лесу такую ценную добычу! А без хорошей добычи идти домой не хотелось.

«Пойду дальше,— решил Максимка.— Пока куницу не возьму, ворочаться не буду».

К вечеру третьего дня он опять услышал яростный лай своих собак. Послушал: «Нет, не на белку. Куницу, может, нашли? Нет, и на куницу не так они лают. Не медведь ли? А может, лося остановили?» Максимка хотел бежать на голоса, но тут услышал лай чужой собаки. Прислушался — точно, чужая лает.

Он прибавил шагу, добежал до глубокого оврага, спустился в него, перепрыгнул незамерзший ручеек, на четвереньках поднялся на противоположный крутой склон и вышел на край широкой поляны. Удивительная картина предстала его глазам... На той стороне поляны под соснами и березами стояла низкая, почерневшая от дождей избушка. Недалеко от нее на взгорке чуть дымилась земляная печка. Возле избушки, прижавшись к ней, стоял лось, высоко задрав голову. Максимкины собаки кидались на него с неистовым лаем, а чужая собака, ощетинившись, яростно лаяла на его собак, отгоняя их от лося. Такого Максимке не приходилось видеть.

На лай вышел из избушки высокий старик с палкой в руке, за ним показалась женщина. Старик палкой отогнал Максимкиных собак от лося, потрепал его по шее, успокаивая, и приласкал свою собаку, что-то сказав ей.

Максимка позвал своих собак, но они не послушались: прятались за деревья, не спуская глаз с лося, и ждали, видно, когда уйдет старик и можно будет повторить нападение. Но старик и не собирался уходить. Он загнал лося в загон, а сам остался стоять у двери, широко расставив ноги и опираясь на палку. Взгляд его был устремлен на Максимку.

Максимка тоже стоял неподвижно, глядя на старика. Он не знал, что делать.

«Кто он, этот старик? — думал Максимка.— Добрый ли человек? Подойти? А как встретит? Может, сторонкой, да уйти подальше? Так ведь тоже неладно — обидишь человека. Охотник, чай, тоже. Ладно,— решил он наконец,— подойду, скажу: «С миром, с богом, дедушка...» Примет — зайду; не примет — дальше пойду. Не к нему шел, пусть себе живет, а у меня свое дело».

Он неторопливо повесил ружье на плечо и, не больно решительно, пошел на старика.

Старик как вкопанный стоял на одном месте чуть опустив голову, исподлобья глядел на пришельца и ничем не выражал своего отношения к происходящему. А женщина и вовсе ушла в избу.

Внешне старик ничем не выдавал своих чувств. Но внутри, в душе у него, все смешалось в эту минуту. По его полянке шел человек. Человек придет и уйдет. Другим людям расскажет про одинокую избушку в тайге. Покажет дорогу. Придут люди. За людьми другие люди... А это конец пусть трудной, но вольной жизни. А там, впереди, тюрьма, кандалы, каторга...