Чтение онлайн

— Белка вот да овчинки малость.— Еремей протянул приказчику шкурки.

Пестерин, почти и не взглянув на них, бросил на пол, перебрал каждую руками, прощупал.

— Овчинки возьму,— сказал он,— хороши на них кудряшки. Черненькие... на воротник годятся. А белочка-то у тебя, старина, недоспелая. Рано промышлять пошел. Видишь на животах у них синие пятнышки? Не нужно бы и брать, да из уважения к тебе да к супруге твоей возьму. Последним сортом пойдут.

— Дак поздно нынче белка-то поспела,— словно оправдываясь, возразил Еремей.

— Ну, так то не моя вина,— развел руками Пестерин и спросил: — Какой товар на все это просишь?

— Ситчика бы мне на кофточку,— вмешалась снова Авдотья,— мучицы да соли...

— И припасов,— совсем уже робко добавил Еремей.— Совсем ничего не осталось — ни дроби, ни пороху.

— Дадим и ситчику, и пороху. У Пестерина расчет полный,— хвастливо сказал приказчик.

Он выбрал тюк цветастого ситца, отмерил три аршина, глянул на полную Авдотью, на глаз прикинул, сколько ей пойдет на кофту, прибавил с пол-аршина и с треском оторвал пальцами отрез от куска.

— Лучший ситец! — похвалил он свой товар. — Крепкий, ноский, красивый. Носите на здоровье, Авдотья Евдокимовна! Для вас ничего не пожалею.

— Щедрый вы человек, Силантий Никифорович,— лукаво улыбнулась Авдотья.— Спасибо вам душевное.

Потом Пестерин на безмене свешал два пуда муки, полпуда соли. Доверху насыпал Еремееву пороховницу, плотно сплетенную из бересты в виде бараньего рога, в маленький мешочек отмерил дроби. Из кармана вытащил крендель и одну тонкую длинную конфетку.

— А это в придачу, старина. Для Авдотьи Евдокимовны. Бабы сладкое обожают. А для тебя, старина, иной гостинец....— Он не спеша взял из угла четвертную бутыль, налил в глиняную кружку, поднес Еремею: — Пей на здоровье! Никого не обижу. Закон — тайга, черпак — мера...

Каждый раз, когда Пестерин заходил в амбар, Кондрат суетливо бежал за ним. И сейчас он вертелся тут же, с завистью поглядывая на соседа. Переминаясь с ноги на ногу, он глотал слюни, жалкими глазами смотрел на приказчика и повторял слащавым голосом:

— Добрый вы человек, Силантий Никифорович, добрейший вы человек... Потому вам и почет, и уважение.

Еремей медленно выпил водку, держа ниже кружки морщинистую грязную ладонь, будто поддерживая бороденку, чтобы не отвалилась. Допив, передал кружку хозяину. Языком слизал упавшие на руку капли.

Пестерин налил еще полкружки. Кондрат подошел к нему вплотную, потянулся было за вином, но приказчик подал кружку не ему, а Авдотье.

— Попробуйте, Авдотья Евдокимовна, казенного винца.

— Не бабье это дело-то,— неуверенно возразил Кондрат.— Их вино только портит.

Но Авдотья уже держала кружку в руках.

— Не смею отказаться, Силантий Никифорович,— сказала она, лукаво сверкнув глазами,— за ваше здоровье!

Отпив немного, Авдотья протянула кружку приказчику. Кондрат и на этот раз нацелился было, но Пестерин опрокинул кружку себе в рот и небрежно бросил ее на мешки.

— А за салом медвежьим я сам к вам забегу,— сказал он.

Еремей взвалил на горб мешок с мукой и понес домой. Следом за мужем плавной походкой шла Авдотья, то и дело оглядываясь назад. Кондрат, будто чем-то обиженный, понуро повесив голову, пошел домой вместе с Пестериным.

До вечера шел торг в амбаре. Пестерин придирчиво оценивал шкурки, отмерял ситцы, вешал муку и соль. Каждому охотнику он подносил чарочку. А как же: закон — тайга, черпак — мера. С иным и сам выпивал, и хоть помалу выпивал, а к вечеру чуть захмелел и он.

И когда едва ли не последними зашли в амбар Федот с Максимкой, язык у Пестерина уже маленько заплетался.

— А ты чем порадуешь, старина? — спросил приказчик хмельным голосом.— Зайчишек, может, набил, так я зайцев не беру...

Федот молча вывалил на лавку пушнину из мешка.

— Вот это дело! — вмиг протрезвев, обрадовался Пестерин. Он взял сразу две куньи шкурки, потряс ими у Кондрата под носом и сказал с укором: — А ты, старина, говоришь, зверя нет. Выбили, говоришь. А это что? Выходит, врешь, старина?

— Так, слышь, Максимка-то куда-то далеко лесовать ходил,— оправдываясь, сказал Кондрат и с завистью посмотрел на Максимку: — Ты где это столько куниц-то нащелкал?

— В лесу, Кондрат Антонович, не в огороде,— спокойно ответил Максимка.

— Знаем, что в лесу. В какой стороне-то?

— За речку я ходил. Далеко.

— Знаем, что далеко. Близко-то нет ничего,— недоверчиво произнес Кондрат.— С кем ходил-то?

— Один,— твердо отрезал Федот.— С кем ему идти? Сам уж не маленький. А я вон хвораю, не пошел я...

— Да я ведь, Федот Игнатьевич, почему спрашиваю,— словно извиняясь, сказал Кондрат,— может, случится, когда и мы с тобой сходим.

— А мне дела нет, где да с кем,— нетерпеливо перебил приказчик, ощупывая и разглядывая каждую шкурку.— Мне был бы товар. У меня закон — тайга, черпак — мера. Верно я говорю, молодой?

Максимка не ответил.

«И этот мужиком стал,— подумал Кондрат.— Строгий. Слова зря не скажет. Тоже в отца...»

— А белочка-то у тебя, старина, неважная,— перебирая шкурки, сказал Пестерин,— вон синие пятнышки. Последним сортом пойдет. И куницу первым не могу принять: дробью битые шкурки.

Федот знал, что не было еще случая, чтобы Пестерин принял пушнину первым сортом. Тут и спорить, и возражать было бесполезно. Поэтому ни спорить, ни возражать он не стал, про себя только подумал: «Поглядеть на тебя — человек, а в нутро заглянуть — варнак последний. Нас грабишь, а сам наживаешься...»