Шатун
Шрифт:
Глава десятая
НЕ ЛЫКОМ ШИТЫЙ
В сенях послышались шаги. Кто-то громко постучал ногами о порог — видно, стряхивал снег. Потом открылась дверь, и в избу вошел Кузьма.
— Ну и погодка сегодня, как назло,— вместо приветствия сказал он.— Добрый хозяин собаку не выгонит...
Тимоха глянул в окошко. За речкой не было видно даже опушки леса. Шел снег. Бушевала метель. В щелях стен жалобно посвистывал ветер.
«Ну выдалась погода...— подумал Тимоха.— Да все равно идти нужно».
— Так я готов,— сказал Кузьма и, подойдя к Тимохе, вытянулся по-солдатски.— Как скажешь, так и пойдем. Я зря не скажу. Сказано — сделано.
В одной руке у Кузьмы был топор, в другой — поперечная пила. За спиной висела пустая грязная котомка, сшитая из белого холста.
— Имущество здесь оставляешь? — спросил Тимоха.
— Все при мне. Топор да пила — вот и все мое наследство. Да и то без отца, без матери нажил.
Тимоха глянул на него. Ну что за человек — вот так, с пустыми руками уходит в лес... Но вспомнил, как сам уходил. Один уходил. А этот с людьми да к людям...
Услышав голоса, проснулся Максимка. Он ловко спустился с полатей.
— Не передумал? — спросил он.— Пойдешь с нами?
— А чего мне думать-то?— улыбаясь, ответил Кузьма.— Пойду добрую жизнь искать. У меня что впереди, что позади — все чисто.— Он поставил пилу и топор в уголок.
— А меня, Тим, возьмешь? — спросил Максимка.
— С тятей иди говори. Отпустит — возьму.
— Не насовсем я, тятя. Полесую малость да Тиму вот помогу. Строиться ему надо. А весной по насту вернусь. Не заплутаю, не бойся...
Не хотелось Федоту отпускать последнего сына. «Как-никак работник, по хозяйству помогает... Да ведь как удержишь-то? Большой стал. Да и Тимоха обидится. Пусть уж идет, пусть поможет...» — подумал Федот, но смолчал, не сказал ничего.
— Давай, давай, Максимка! Вместе-то веселее будет,— подбодрил Кузьма.
Максимка глянул на брата, на отца и без слов понял, что отец согласен. Максимка будто просветлел и стал собираться.
В это время под окном промелькнула тень, потом скрипнула дверь, и в избу вошел Еремей. Рано сегодня проснулся старик. Муторно было у него на душе, и поспешил он к Федоту не затем, чтобы проводить Тимоху, а затем, что, может, поднесет Тимоха на прощание чарочку. Знал, что вино осталось вчера...
Не поднимая головы, он перекрестился у порога и прошептал в бороденку:
— С миром, люди добрые, с богом...
Потом сел на лавку рядом с Федотом и неторопливо повел разговор:
— Уходить мужики-то собрались. И Максимка, видно, с ними?
— Дак пусть идет,— неласково откликнулся Федот,— неволить не стану. Сколько ума нажили, пусть с тем умом и живут.
— Да ведь как знать, Федот Игнатыч, может, там и правда лучше, чем у нас. У нас тут дело табак. Год от года хуже да хуже... И доброго ждать неоткуда.
Вслед за Еремеем пришел его сын Тихон. Поздоровался со всеми за руку. Увидел в углу топор и пилу, глянул на Кузьму, вспомнил вчерашний разговор и сказал с сочувствием:
— Дело-то заманчивое... Осенью с Максимкой приду к вам лесовать. Погляжу твою Горластую, Тимоха, а коли приглянется, да не откажешь, и сам останусь. Семью потом перетащу, обживусь сперва.
— Какой отказ? Приходи, обживайся,— сказал Тимоха, вытащил из-под лавки бутыль с казенным вином и позвал Максимку: — Подай мужикам по чарке. Остальное с собой возьмем.
Как и вчера, последним пришел в избу Захар и последним неловко принял от Максимки кружку с вином.
У Акулины поспели хлебы. Она во всю лавку выложила душистые, пышущие жаром караваи. Тимоха и Максимка положили в котомки по три каравая. Федот велел Акулине дать и Кузьме столько же.
Мужики завязали котомки, попрощались, перекрестились на иконы и вышли на крыльцо.
В то утро очень хотелось Авдотье с утра пойти в дом к Федоту, да одной среди мужиков неприлично вроде. А дома сидеть скучно. Не утерпела, вышла посудачить к соседке, Кондратовой вдове Домне. Они вместе сели у окна, чтобы ничего не пропустить, а пока что вполголоса обменивались мнениями.
— Опять небось мужиков вином потчует,— догадалась Домна.— Вот долго и не выходят. Не жалеет Тимоха вина, боится, чтобы не донесли уряднику.
— Его как раз испугаешь,— возразила Авдотья.— Он сам кого хочешь испугает. Мужики-то его и так боятся. А кому он худое сделал?
Домна поглядела в окно и не нашла что возразить. Она погладила фартук, подала Авдотье кружку с бражкой.
— На-ка вот, попей,— сказала она наконец.— А Захар мой вчера говорил, что мужики с Тимохой собираются. Нашел будто место Тимоха хорошее в тайге.
— Слыхала и я, Ермолаевна. Еремей говорил.
— Кузьма с ним уходит будто.
Авдотья выпила бражку и поставила кружку на стол.
— Кузьме-то что,— сказала она.— Кузьма бродячий, как Тимоха все равно. Живет без царя в голове.
— А может, и бога не признает,— согласилась Домна.
— Женить бы его да к хозяйству приставить, не век ему маяться да по миру шататься.
— Вот-вот,— подхватила Домна.— Давно пора.
— И я говорю,— согласилась Авдотья.
— Слышь,— перевела разговор Домна,— Захарка меня вчера спрашивает: «Пойду, говорит, мама, и я с ними?» А я-то ему: «Не дурачься, говорю, Захарка. Не ходи за бродячими. Дома живи, держи в руках отцово добро».