Шатун
Шрифт:
Кочергой не драться...
Кузьма молчал. А Тихон стал отказывать сватам. Одна дочь, ладная, хозяйственная. И красотой бог не обидел. Как такую отдать?
А Тимоха нахваливал жениха: добрый, смиренный, работящий. Дом у жениха новый, просторный, хозяйство не бедное: и пашня, и огород. А рыбы да зверя на Горластой — по горло. Рядились долго. Тихон и с женой посоветовался. Та всплакнула. Но не сидеть же в девках дочери. А в Налимашоре женихов-то и не осталось почти... Принял Тихон вино от Тимохи. Выпили все вместе. А на другой день в доме у Федота собралась вся деревня. Гуляли и пили три дня, а на четвертый погрузили в сани Анкино приданое, привязали к саням лубяной короб, застелили холщовой подстилкой, посадили на короб невесту и повезли на Горластую.
Прощаясь с матерью, Анка, по обычаю, плакала. И мать рыдала. А Тихон на своей карей лошади, прихватив ружье да собаку, поехал провожать дочку.
Приглянулась Горластая и Тихону. И решил он туда со всем домом перебраться.
Кузьма с Тимохой помогли ему построить избу на новом месте. Тихон перевез к себе жену... Так еще одно хозяйство прибыло на Горластой и еще одно убыло в Налимашоре.
А годы шли. Овдовела Авдотья, схоронила Еремея. А тут вскорости и Федот отдал богу душу. Еще одна могилка прибавилась на кладбище. Потом Максимка женился, но не взял на себя отцовское хозяйство, а с молодой женой подался к Тимохе, на Горластую. И выросла на Тимохиной полянке четвертая изба с амбаром и с баней. И теперь уж не избушка, не две — теперь целая деревенька стояла в тайге, а кругом, из года в год все расширяясь, лежали пашни...
Небогато жили на Горластой. Откуда у мужика богатство! Но побогаче, чем в Налимашоре. Тут и рыбы вдоволь, и зверя. И земля жирная и вольная... Четыре семьи, четыре избы, и в каждой избе по мужику.
Тимоха радовался каждому новому человеку на Горластой и каждой новой избе.
— В нашем полку прибыло,— говорил он, встречая новоселов. И чувствовалась в этих словах и доброта, и уверенность в том, что чем дальше, тем лучше будет жизнь на Горластой.
От Рыжухи достался Тимохе жеребец. Прозвали его Бойким. Вороной, белоногий, с белой звездочкой на лбу. Хороший получился конь — послушный, резвый и сильный. А Тюхи не стало. Ушел как-то в лес и не вернулся. Неделя прошла — нет лося, вторая... Так и не пришел. Ходили по лесу, искали, звали, да так и не нашли. Говорят, что лоси подыхать уходят от стаи, так, может, и Тюха так-то? Для него ведь Тимохино семейство вроде родной стаи было.
Не стало и Серка. Однажды залаял пес не своим голосом под утро. Тимоха выбежал с ружьем, а на полянке волки дерут собаку. Тимоха выстрелил. Свалил одного волка. Остальные разбежались. Собака осталась на снегу посредине поляны, искусанная, изодранная в кровь. Тимоха взял ее на руки, принес в избу. Неделю лежал Серко под лавкой, не пил, не ел, только скулил иногда. Думали, отлежится, но не вышло так — не выжил Серко.
Тимоха чуть не плакал тогда. Еще бы! И другом, и помощником был Серко. Сколько раз выручал хозяина... А Фомка плакал навзрыд. Для него Серко был игрушкой, и нянькой, и защитником. По снегу Серко возил в санках маленького Фомку. Летом они вместе ходили в лес по грибы да по ягоды. Играли вместе — других-то ребят на Горластой в ту пору не было. А раз и от смерти спас Серко Фомку. Лето как-то выпало дождливое. Разлились повсюду озерки, болото взбухло. С гор бежали ручейки. Вода в Горластой поднялась, как в половодье, старицы затопило.
Фомка впервые видел Горластую такой сердитой и вольной, и захотелось ему поплавать на лодке по быстрой воде.
Серко, как всегда, первый прыгнул в лодку. Фомка с силой оттолкнул ее от берега, вскочил следом за собакой. Лодку подхватило течением, закрутило как щепку, быстро понесло вниз.
Фомке в ту пору только семь лет исполнилось. Он как ни старался, не мог справиться с течением. Лодку вынесло на середину реки, тут она натолкнулась на плывущую корягу, Фомка не удержался, потерял равновесие и оказался в воде. Серко тут же поплыл к берегу. Поплыл и Фомка — плавал он хорошо и Горластую переплывал без труда. Но тут так крутило течение, что сколько ни старался Фомка, чувствовал, что сил не хватит. Он греб изо всех сил, а берег не приближался.
А Серко выплыл. Он взад-вперед носился по берегу и лаял призывно, точно приглашал Фомку скорее выбираться из воды.
Поняв, что одному не спастись, Фомка крикнул:
«Серко, ко мне!»
Собака бросилась в воду, поплыла к мальчишке. Фомка ухватился за хвост Серка, но и тот стал быстро терять силы. Поняв это, Фомка зубами уцепился за хвост собаки и из последних сил стал подгребать руками. Кое-как добрались они до берега. Серко отряхнулся, с шумом сбрасывая воду с шерсти, лизнул Фомку в лицо и сел рядом, ожидая, пока мальчик придет в себя...
Давно это было. Теперь Фомке восемнадцатый год. Рослым стал, сильным, плечистым. Тоже в отца пошел. И лицом на Тимоху похож — скуластый, широколицый. И характером как отец — молчаливый, строгий. Лишнего слова зря не скажет. Ходит вразвалку, не торопясь, а если делает что по дому — ловок. И в лес один ходит, не хуже бывалого охотника понимает таежную грамоту, все повадки зверя и птицы знает, стреляет метко. Вырос парень, одним словом.
Вот так и жили на Горластой. Все бы хорошо, да одна беда: зверя в лесу много и добывали неплохо, а сдавать добычу стало некуда. Прежде в Налимашор ходили, а теперь и там не сдашь. Пестерин перестал туда наезжать. В последний раз как был, посмотрел: живут бедно, пушнины мало. Уезжая, сказал:
— Не ждите меня больше, мужики. Не приеду. Нечего мне товар туда-сюда задаром возить. А платить вам нечем. У меня, сами знаете: закон — тайга, черпак — мера...
Да так и не приехал больше.
— А коли так,— сказал как-то Тимоха,— самим надо дорогу к купцам пробивать. Нас искать никто не станет, а и стали бы, так не найдут. Мы-то сами ушли от людей, в тайге запрятались. А добро парить зря тоже не дело. Пробиваться нужно.
В это лето Тимоха с Максимкой больше недели пропадали в лесу. На Горластой беспокоиться начали. Собрались идти на поиски, но братья, живые, здоровые, сами пришли домой.
Вечером в избе у Тимохи собрались все горластовцы послушать рассказ путешественников. А рассказ был интересный.
— Вот на третий день зашли мы с Максимкой верст за пятьдесят, а может, и за шестьдесят по приметам,— не спеша рассказывал Тимоха.— Вот, видим, деревенька, в ложбинке спряталась у ручья. Пикановой называется. Ну, чуть побольше нашей — домов с десяток. Только старые все дома, мохом обросли, покосились. Зашли. Ночевали там у лесовика, у Прова Грунича. Мужик он добрый, приветливый, разговорчивый. Накормил нас, квасом напоил. Так вот он сказывает, что еще двадцать верст пройти от Пикановой, там есть село Богатейское... А до села еще есть деревни и дорога есть.
— Раньше-то село Сюсь-Паз называлось,— вмешался в разговор Максимка.— А Зарымов, купец, собрал мужиков, напоил в трактире, а как напоил, и говорит: «Теперь не Сюсь-Паз будет наше село, а Богатейское». Ну, денег-то у него много, его, значит, и воля. Так и привыкли.
— Ну, так,— помолчав, сказал Тимоха.— Пров Грунич там, в Богатейском, не раз бывал. И самого Зарымова видел. Так он говорит, пушнину можно ему сдать. Он покупает, Зарымов-то. Вот теперь и смотрите. Выходит, в Богатейское придется нам дорогу пробивать. Ночевать в пути у Грунича можно, а там недалеко. А он говорил: будете идти, заходите, говорит, непременно.