Шатун
Шрифт:
— Поели мы,— сказал Тимоха.— Ты нам лучше, Афанасий Дементьевич, растолкуй, что к чему. Вот ты говоришь — война. Кто с кем воюет?
Ипатов сел на лавку рядом с мужиками, задумался.
— Вся Россия пополам раскололась,— сказал он наконец.— Белая гвардия: офицеры, купеческие сынки, кулачье — эти за царя, за помещиков, за богачей. А наша Красная Армия за народ, за бедноту, за рабочих. Понятно?
— Ну, так,— сказал Тимоха.— А за главного кто же у белых-то? Царя-то, слыхать, сбросили?
— Царя сбросили,— согласился Ипатов.— Генералы остались.
— А у вас тоже, поди, генерал какой?
— У нас партия всех главнее. Про большевиков не слыхал? Ну вот, послушай. Мы, большевики, за то воюем, чтобы землю всю крестьянам отдать, заводы, фабрики — рабочим, чтобы всем работать. А кто не работает, тому чтобы и жрать не давать.
— А править кому? На вожжах, слышь, и лошадь умна. А вожжи бросишь, в овес забредет. У вас-то кто вожжи держит? — спросил Тимоха.
— От народа Советы. Вот и тут, в Богатейском, как наберем силенки, богатеев сбросим, бедняков соберем и выберем, кому вожжи держать. Советскую власть поставим. И по всей России так: вся власть Советам.
— Ну, поставишь ты тут Совет,— согласился Тимоха.— А удержать-то сумеешь? Генералы-то Зарымову подмогу дадут.
— Про то и речь,— сказал Ипатов.— С винтовками власть свою защищать будем. И тут, в Богатейском, красноармейский отряд соберем. Не справимся сами — соседи помогут. Им трудно будет — к ним на помощь пойдем. Вот так.
— А с Авдеем нашим как быть? — вставил свое слово Пров.— И его бы по шапке, да ведь я ему должен кругом. И вся Пикановая у него в долгу. Тут как быть?
— А тут проще простого,— сказал Ипатов.— Раз ты бедняк, на тебе долгов нет. Авдей тебе должен, а не ты ему — ты на него всю жизнь горб ломал, Зарымов — должен, обирал он тебя. А с тебя все долги Советская власть сняла, все тебе прощено теперь. Ясно?
— Мне-то ясно,— согласился Пров.— Авдею-то как разъяснить?
— А так вот и разъясним, если понимать не захочет,— сказал Ипатов, выразительно взявшись за кобуру.— Вот так и разъясним.
Долго еще в тот вечер сидели мужики. Ипатов рассказывал, они слушали, спрашивали.
Многое узнали тогда все трое и о войне, и о революции, и о Ленине. Но сколько ни длилась беседа, пришел и ей конец. Керосин кончился в лампе. Ипатов вытащил из кармана часы, глянул на них и сказал озабоченно:
— Засиделись мы с вами, мужики. Дело за полночь, а завтра работы много. Располагайтесь спокойно, а я вас тулупом накрою.
Глава пятая
ЛИХА БЕДА НАЧАЛО
На полу чужой избы, укрытые большим тяжелым тулупом, почти до утра не могли заснуть мужики. В избе стояла мертвая тишина, только изредка слышалось дыхание да тихий шорох, когда кто-нибудь поворачивался на другой бок. Мужики не спали, но и не разговаривали. Было о чем молча подумать.
Перед глазами Фомки сперва всё мелькали лица. То Зарымов, то Глаша в белом ситцевом платочке, то торопливый буфетчик, то долговязый Филька в оборванной шапке с длинными ушами. Потом вдруг появился Ипатов, с серьезным лицом, в папахе. Появился, пропал, а потом уже не лица, а мысли закрутились, цепляясь одна за другую. Тут и Горластая была, и мать, и трактир, и война — все вперемешку. Ни одну из этих мыслей Фомка додумать до конца не мог, да и не больно представлял, что такое война, что такое Советская власть... Думал только, что, наверное, лучше будет, если красные победят, потому что они против Зарымова и против приказчика, за простой народ.
Тимоха тоже думал, стараясь понять, что произошло в трактире и о чем потом говорили до полуночи.
«Верно Ипатов говорил,— думал он,— мелкота в карман тебе пятерней лезет, а покрупнее которые, те ведрами, бочками кровь народную пьют. Сам бы пошел воевать с богачами, да стар, видно, стал, не возьмут, поди...»
О том же думал и Пров:
«Пойти в отряд... Ипатов-то, видать, мужик честный, за правду борется. Матрешу с Глашкой вот жалко. Как им одним-то будет? Надолго война-то. А то и совсем не вернешься...»
Только под утро заснули мужики, а тут и просыпаться пора. Ипатов был уже на ногах. Он наскоро протопил печь, поставил на стол жестяной чайник с кипятком.
— Как спалось, мужики,— спросил он,— не замерзли?
— Нет, не замерзли, Афанасий Дементьевич,— за всех ответил Пров.
— Ну, то-то, а то ведь я тут бобылем живу,— как бы оправдываясь, сказал Ипатов.— Сам и печку топлю, сам и чай кипячу. И в доме пусто...
— А что так? — спросил Пров.— Или хозяйки нету?
— Давайте за стол, мужики,— сказал Ипатов, не ответив на вопрос.— Чайку попьем по-холостяцки, вернее, кипяточку. Чаю-то тоже нет.
Пров подумал, что Ипатов нарочно отвел разговор в другую сторону.
Мужики сели за стол. Ипатов налил всем кипятку, положил перед каждым по кусочку сахара. Тимоха достал из котомки хлеб, нарезал на всех.
— Что так, спрашиваешь? — отхлебнув кипятку, сказал Ипатов.— Приходится. Жену с сынишкой к родне отвез. Тут, сами видите, в Богатейском, до Советской-то власти еще не близко. Тут пока Зарымова власть. А меня все знают, что я большевик, красный командир. Убить могут и жену и сына. Вот уж добьем беляков, тогда и семью привезу...— Он откусил кусочек сахара, подул на кипяток и снова отхлебнул.— Вы пейте, пейте, мужики. Кипятку хватит.
— А долго еще война-то будет? — спросил Фомка.
— А это уж от нас самих зависит,— улыбнувшись, сказал Ипатов.— Как воевать будем. За нас-то никто их бить не пойдет. А как побьем, так и войне конец. Вот так-то. А ты, Фома Тимофеевич, не хочешь с нами беляков бить? Это повеселее, чем белку-то стрелять. Да и понужнее.
Фомка глянул на отца, но промолчал. Тимоха не вмешивался в разговор, слушал, о чем говорят другие. Он с аппетитом пил кипяток, откусывал сахар крошечными кусочками и жевал хлеб.