Шатун
Шрифт:
Многое передумал Тимоха по дороге из Богатейского до Пикановой. О сыне думал. Вспоминал, как с Фомкой вместе лесовали, сколько студеных ночей провели у таежных костров. Думал и о Зарымове. В Налимашоре все говорили, что добрый купец. А он вон какой добрый... Что Пестерин, что Зарымов — одна воровская шайка. Сколько трудов в каждую шкурку вложено, а они знай одно: «По дешевке пойдет». И жаловаться некому. Думал и об Ипатове: «Командир, большевик... За нашего брата, за мужика бедного, воюет. Ну, не скоро еще войне-то конец. Богачи с богатством не хотят расставаться. Фомка с Провом тоже теперь на войну пойдут. Ну и пусть. За хорошую жизнь воюют. За правду. И сам бы пошел, да староват в солдаты-то. А Фомка вернется ли? Увижу ли сынка?..»
Короток зимний день в тех краях. Не успеет холодное солнце высунуться из-за леса да поблистать на снегу, смотришь, опять уже за лес валится. Вечереет быстро. Не то что летом. Тимоха подъехал к Пикановой, когда уже стемнело. Остановил лошадь у крыльца, и тут же выскочила из избы Глаша.
— Ой, где же тятя? — с тревогой спросила.— Мы вас еще вчера ждали...
Тимоха распрягал Бойкого, развязывал котомки, копошился у саней, будто ничего не слышал. Глаша торопливо сбежала с крыльца, принялась помогать. Сняла хомут с Бойкого, привязала коня к саням. Но спрашивать про отца и про Фомку больше не стала. Постыдилась. Тимоха одной рукой бросил котомку на плечо, внес в избу, поставил у порога. Навстречу выбежала Матрена, всплеснула руками:
— Что же вы долго-то как? Мы уже заждались. Думали, не худое ли что. Ан нет, заявились. Озябли, чай. Стужа-то какая... Пров-то с Фомкой чего не заходят? Да я вам печку сейчас затоплю железную...
Она занялась печкой, а Тимоха нарочно медленно стал раздеваться, не зная, с чего начать разговор. Глаша тоже молчала, с тревогой глядя на Тимоху и ожидая, когда он заговорит наконец.
— Ну чего же они не заходят? — снова спросила Матрена, накинула на голову платок и заспешила к двери.
— Матрена,— остановил ее Тимоха,— не бегай. Садись, послушай, чего скажу.
Матрена поняла, что ничего веселого ждать не приходится. Она села на лавку. Руками ухватилась за край. Глаша бросилась к матери, обняла ее за плечи, медленно опустилась на лавку.
Пока Тимоха рассказывал обо всем, что произошло в Богатейском, Матрена слушала всхлипывая, вытирала слезы рукавами, иногда приговаривала вполголоса:
— Горе-то, горе какое... И так беднее нашего нет никого. Видно, верно говорят: где тонко, там и рвется...
Глаша утешала как могла мать, ласково уговаривала:
— Не убивайся, мама, не плачь... Тятя небось скоро вернется.
Тимоха не знал, как успокоить Матрену. Он потирал ладонями колени, неопределенно повторял:
— Сказывают, недолго воевать-то будут. Разобьют белую гвардию, прогонят. Тогда и вернутся. Да и как не прогнать — весь народ поднялся.
— Дай бы бог, чтобы так,— плачущим голосом соглашалась Матрена.— Дай бы бог...
Не терпел Тимоха женских слез. В другой раз и прикрикнул бы на баб, ну да тут разве прикрикнешь, раз дело такое...
Глава шестая
АВДЕЕВА ХИТРОСТЬ
Вернувшись домой, Тимоха собрал всех соседей, от мала до велика. С обеда и до полуночи он рассказывал о том, что видел и слышал в Богатейском. Слушали его внимательно, мужики удивленно покачивали головами, бабы недоуменно вздыхали. Слушали молча, настороженно, боясь слово проронить. Только Кузьма Ермашев изредка вмешивался в Тимохин рассказ и перебивал нетерпеливо:
— Эх, меня бы лучше с собой-то взял бы! Фомке дома отцу-матери помогать надо. А моя-то Анка и одна бы пожила. Как ты говоришь, так зла у меня хватает на белых да на богачей. Пошел бы их колотить, кабы оружие дали!
На другой день Тимоха роздал покупки, а прошло еще дня три, и все в Горластой утихомирилось, вошло в обычную колею, будто и не было нигде ни войны, ни революции. И о Фомке больше никто не спрашивал — стали привыкать, что нет его в Горластой. Только Фиса не могла привыкнуть к тому, что нет перед глазами сына. Молчаливой стала, невеселой. По утрам и по вечерам, закутавшись в шубу, выходила на взгорок, подолгу стояла, печально глядела на речку, на овраг, словно ждала, что вот-вот выйдет из леса Фомка.
Тимоха успокаивал Фису:
— Не тужи шибко-то, вернется, никуда не денется...
Так и жила Горластая тихой таежной жизнью, отгородившись от мира лесными завалами, оврагами да трясинами.
Совсем по-другому жила Пикановая. Сюда частенько приходили вести и слухи о войне. Шли разговоры, что бои идут уже где-то близко от Богатейского. Вот только о Прове и о Фомке никто ничего не знал. Одно знали — эти двое воюют за большевиков. А где воюют, как воюют, живы ли, когда вернутся — этого никто не знал.
Про Зарымова доходили слухи. Говорили, что, как поставили большевики новую власть в селе, забрал купец золотишко, забрал шкуры, которые подороже, все остальное бросил да и сбежал куда-то.
У купца, конечно, свои заботы, а у мужиков — свои. Сбежал так сбежал. Это его дело, а тут в деревне у каждого своих дел по горло. Один Авдей тревожился за купца. А как узнал, что все дома зарымовские, все магазины с товаром забрала Советская власть, так и совсем загрустил. А тут еще прошли слухи, что не одних купцов — кулаков тоже не жалует Советская власть: лишний хлеб отбирают, посылают в города рабочим, раздают бедноте, кормят кулацким хлебом бойцов Красной Армии.
«Это как же выходит? — думал Авдей.— Я, выходит, старался, копил, а тут придут, отберут и за так отдадут голодранцам? Никому ни зернышка не отдам! Пусть сгниет, пусть сгорит — и то лучше. Семена мои, лошади мои, земля моя, каждый шаг моим пoтом полит, а жрать чужой будет? Нет, не отдам!..»
Так оно все и было — пота немало пролил Авдей, прежде чем накопил свое богатство. В одном только грешил он: про свой пот помнил, а про чужой забывал.
С весны и до поздней осени Авдей вечно был на ногах, вставал до петухов, ложился за полночь — все старался, бегал, суетился, прибыль выбивал из хозяйства. Хозяйство ему отец неплохое оставил: восемь десятин пашни, мерина, кобылу и двух коров. Столько скота и земли не то что в Пикановой, но и в соседних деревнях ни у кого не было. Но Авдею все мало казалось, и он, помня завет отца, всяко старался умножить свое богатство.