Чтение онлайн

А старуха стояла поодаль, грустно смотрела, как исчезают ее запасы, и приговаривала:

— К рождеству да к пасхе берегла. Ешьте, сыночки, ешьте. Какие уж нынче праздники? С дороги да с устатку вы голодные, поди. А я-то как-нибудь проживу...

Тюфяк, полулежа на западне, прижал к груди горшок и деревянной ложкой с аппетитом хлебал сметану.

— Помню, мальчишкой еще,— приговаривал он,— любил я сметану снимать с горшков. А горшков у нас в погребе стояло, как солдат в шеренге. Ешь — не хочу. Коров у нас целое стадо было! Пасли мальчишки соседские, а я у них считался за командира... Эх, времечко было! — Он отставил сметану и достал из другого горшка творожник.— Ну, дай бог, кончится война, опять так-то станем жить. Живым бы только остаться...

Солдаты наелись, отставили в сторону пустые горшки и принялись чистить винтовки. Тюфяк тоже схватил с лавки какую-то тряпку, разорвал пополам, половину оставил себе, другую бросил Кузьме на колени.

— Давай-ка, милок, приучайся, помоги мне трещотку мою протереть. Не зря же тебя мне в помощники назначили. Эта вещь тонкая. Ты, поди, такую штуку и близко не видывал.

Кузьма как мог помогал Тюфяку, а тот толково объяснял, как устроен пулемет, как закладывать ленту, как держать ее, чтобы не заедала и не перекашивалась.

Солдаты тем временем закурили. Тимоха закашлялся от махорочного дыма, и Тюфяк поднял глаза на него.

— И ты, дед, давай сюда,— сказал он.— Погляди да пощупай, чтобы знать, что возить будешь, чем людей на тот свет отправляют.

Тимоха не ответил. Он сидел сложив руки, о чем-то задумавшись.

— Тебе говорят, дед! — крикнул молодой солдат.— Сидишь как на именинах. Поди-ка поучись. Может, и тебе еще стрелять придется. Давай, давай!

Тимоха нехотя подошел к пулемету, опустился на колени. Сперва он без интереса слушал объяснения Тюфяка, но скоро любопытство пересилило все остальные чувства, и он с увлечением принялся разглядывать части замка и старательно перетирать их.

— Вот и хорошо,— приговаривал Тюфяк.— Ты, дед, видать, с понятием. Вот соберем — научу тебя и целиться, и стрелять. Время-то, милок, не ждет. Красные по пятам гонятся. Не сегодня, так завтра снова бой начнется. Тогда жарко станет. Только успевай ленты подавать. А я из тебя пулеметчика сделаю... Еще спасибо скажешь.

Глава восьмая

ИЗВЕРГИ

Пока в маленькой избушке Тюфяк обучал Тимоху и Кузьму военному делу, в большом доме офицеры сидели за столом.

Хозяин дома, сучковский кулак Парамон, потчевал незваных гостей самогоном, а хозяйка — закусками: вареным мясом, творогом, сметаной, вяленой рыбой и яичницей.

Богачом Парамон не был, но и бедняком его нельзя было назвать. Каждый год засевал он десятин двадцать земли, держал пять коров да полдюжины лошадей. Сам, конечно, не управлялся ни с землей, ни со скотом, но так же, как и на Авдея в Пикановой, здесь на Парамона батрачила чуть не вся деревня.

Хозяин наливал самогон в кружку, поочередно, по чинам, подносил гостям. Из них знал он одного Зубова. Еще до войны по каким-то делам заезжал Зубов в Сучково и останавливался у кулака.

— День и ночь ждали вас, Степан Гаврилович,— приговаривал Парамон, поглаживая ладонью лысую голову.— Как Христа-спасителя ждали. На вас теперь только и надежда. Не дай бог, большевики-то устоят! Ограбят, нищими сделают, с котомкой по миру пустят. Потому и сына родного послал к вам служить. Пусть за белого царя-батюшку да за бога воюет. Голову бы только не сложил...

— Ты за меня, папаня, не тужи,— хвастливо ответил Лука, гордый тем, что сидит за одним столом с офицерами.

— Вот окончится война-то,— Парамон похлопал сына по плечу,— все хозяйство тебе передам. Сам-то староват я стал. А ты молодой, силенок хватит. Вот и хозяйничай! Наживай добро, как я наживал.

Зубову, видно, надоело слушать эту хвастливую болтовню, и он перевел разговор на другое.

— Хлеба-то много ли у тебя? — спросил он хозяина.

— Много не много, а маленько припас,— ответил Парамон.— Пудов с десяток найдется...

— Забрать придется хлеб-то у тебя,— сказал Зубов.— На север идем, там с хлебом туго.

— А я для вас, Степан Гаврилович, и берегу. Для кого же мне и беречь-то? Красным ни фунта не дам, пусть хоть с голода подыхают. А для вас с превеликим удовольствием.

— А как, коммунистов нет у вас? — спросил Зубов.

— Да откуда у нас коммунисты? Темный народ, на всю деревню один я грамотный. Нет, коммунистов нет.

— А красных?

— И красных нет, Степан Гаврилович.

На том, может, и кончился бы разговор о коммунистах и о красных, но Парамон почесал вдруг затылок, погладил ладонью лысую макушку и сказал с сомнением:

— Вот, сказывают, Алешка Потапыч будто домой заявился. Раненный будто пришел да прячется. Мне бабка Агафья говорила. Вот тот красный...

— Алешка? — поднял глаза Лука.— Да что ты, тятя! Если так, то это нам в самый раз. Мы за такой дичью охотимся.

— А говоришь — нет,— строго сказал Зубов.— Где он, далеко ли? Коммунист, говоришь?

— Коммунист ли, не знаю. А что за красных воевал, это точно. Большевик настоящий. В ту осень хлеб у меня грозился отнять. «Вытряхнем, говорит, все до зернышка из сусеков и тебя, говорит, вытряхнем». А потом с красными ушел куда-то. А теперь, говорят, назад пришел.

— А может, он убежал уже?

— Да куда же он один-то зимой побежит? И от кого бежать опять же? Кто же знал, что вы к нам в деревню придете,— уверенно сказал Парамон.— Дома его искать надо.

— Поищем,— сказал Зубов. Он вытер руки полотенцем, услужливо поданным хозяйкой, и первым встал из-за стола.— Пошли посмотрим, какой такой Потапыч!

Офицеры поспешно вставали из-за стола, вытирали руки, надевали шинели. Опоясавшись ремнями, проверяли оружие.

Лука тоже оделся и первым вышел на улицу. Он и повел офицеров.