Чтение онлайн

Голодная Джейран решила пока считать этих людей иноверцами…

Как она и полагала, женщины в мадьяф не допускались. Фалих, окликнутый снаружи, принял поочередно блюда с зажаренной целиком рыбой и с финиками, миски с пахтаньем, хотел было передать их Хашиму, но Хувайз оказался проворнее и сам поставил первое блюдо перед Джейран.

– Ешь, о звезда, во имя веры.

И поцеловал свою левую ладонь.

– Долго ли ты будешь трясти волосами, о Хувайз? – осведомился Хашим. – Ты полагаешь, что звезде приятно, когда они падают прямо в блюдо?

Тут только шейх вспомнил, что его прическа не завершена.

– Когда ты осмотришь наших юношей, о звезда, то увидишь, что ни один их них не стриг волос с рождения! – сказал он Джейран. – Пусть поклонники Корана бреют головы, а мы соблюдаем завет!

– Воины ислама тоже носят длинные волосы, – возразила Джейран и вздохнула.

– Ещь, о звезда, – ласково обратился к ней Хашим. – Ешь, а мы не станем тебе мешать и выйдем отсюда. Ступай, о Фалих. Когда ты насытишься, то выйдешь к женщинам, они дадут тебе все, в чем ты нуждаешься.

– Мы – нищие, мы живем не лучше своих буйволов! Наши дома стоят наполовину в воде и кишат комарами и мухами, – вдруг заявил Фалих. – Мы бедняки, у нас нет достойной еды! Но лучшее, что мы имеем, принадлежит тебе, о звезда!

– Он правильно сказал, – поддержал охотника Хашим. – А теперь пойдем отсюда. Негоже нам смотреть, как звезда вкушает пишу.

Оставшись одна, Джейран первым делом послюнила палец и потерла щеку.

Синего следа на пальце не осталось.

Проклятый звездозаконник владел-таки магией… пусть и небольшой, но достаточно вредной…

Поев, девушка взяла блюда и вышла из мадьяфа, потому что женщины не могли зайти туда даже за грязной посудой.

Они ждали ее, сидя на траве и придерживая за ошейники своих псов. Тут только Джейран поняла, что они просто привыкли не разлучаться с собаками.

Женщины встали, но, когда Джейран приблизилась, отступили. И удивительно было бы, если бы они не испугались Шайтан-звезды, спустившейся на землю, подумала Джейран.

Джейран постояла немного с блюдами в руках – и, будь она прежней Джейран, стояла бы так, пока не вернутся сборщики мимозы из племени Бену Анза. А теперешняя Джейран довольно быстро поняла, что от нее ждут приказания, так что нужно собраться с силами и решительно высказать свою волю.

Женщин было больше дюжины – а отдать блюда следовало одной, двум тут делать нечего. И как выбрать – не пальцем же показать? И как обратиться?

– Кто из вас жена Фалиха? – внезапно догадавшись, спросила Джейран.

– Я, о звезда, – не сразу, дрожащим голосом, но все же довольно громко отвечала одна из женщин, такая же высокая и смуглая, как ее муж, и в таком же завязанном на шее плаще, но только на ней была еще и рубаха чуть ниже колен.

– Возьми у меня эти блюда, – велела Джейран, и это было впервые в ее жизни – чтобы она отдавала приказание.

Очевидно, потому ее так обрадовало беспрекословное повиновение женщины.

– Как тебя зовут, о дочь арабов?

– Махдия, о звезда, – и жена Фалиха, быстро передав блюда за спину, другой женщине, поклонилась. – На тебе мокрая одежда, о звезда. Если ты согласишься надеть наше платье…

– Лишь бы оно было сухим, о Махдия, – сказала Джейран. – И поскорее возьмите меня, ради веры, туда, где положено быть женщине.

– Ты хочешь быть с нами, о звезда?!. – воскликнула та, которой дали блюда. – Клянусь собаками, она предпочла женщин!

– Разве ты не останешься в мадьяфе, о звезда? – спросила Махдия. – Ведь к тебе туда придут мужчины на военный совет.

– Я хочу быть среди женщин, и решение принадлежит мне, – как можно тверже заявила Джейран, чем вызвала буйный восторг.

– Ты наша, ты наша! – повторяли, окружив ее, худощавые и смуглые, одетые в грубые рубахи и колючие плащи женщины. – Пойдем с нами, о звезда, мы оденем тебя в лучшие платья, мы расчешем тебе волосы, мы вплетем тебе в косы шерстяные шнурки, мы подведем тебе глаза хорошей черной копотью, смешанной с самым лучшим кабаньим жиром!..

Когда к полудню женщины отвели Джейран обратно к мадьяфу, она боялась лишь одного – что где-нибудь в этом позабытом Аллахом селении найдется зеркало. Для банщицы, знающей толк в притираньях, снадобья здешних женщин были нелепы и хуже того – грязны. Платья, числом два, которые надели на нее, в Дамаске или Басре носили бы те из городских нищих, кто не знает ни молитв, ни красивых причитаний, и не имеет другого способа разжалобить правоверных, кроме как нацепить истлевшие лохмотья. Как ни странно, это действительно были шелковые городские платья, даже с вышивкой у ворота и на рукавах, но только заношенные, будто их передавали от бабки к внучке. Джейран постирала бы их в отваре фасоли и успела бы высушить на солнцепеке – да только никак не могла втолковать своим новым подругам, что такое фасоль.

Но ей принесли лучшее, что нашлось, и отдали ей это без сожалений, и будь у женщин наряды, достойные харима повелителя правоверных, – эти наряды бросили бы под ноги Джейран с восторгом и нежностью.

И глаза ей подводили сущей грязью – но подводили бережно, не дыша. И косы ей расчесывали сломанными гребешками – но расчесывали долго, осторожно, как мать расчесывает косы любимой дочери…

К ее приходу шейх Хувайз уже выстроил целое воинство, и оно было вооружено длинными острогами, и снабжено луками, и имело при себе наплечные мешки с едой. Не менее тридцати человек составляли это войско, и, увидев его издали, Джейран в растерянности замедлила шаг. Если она не знала, как отдать приказание женщинам, то что могла поделать с мужами, испытавшими удары сражений, жар и холод битв?

– Твои люди ждут тебя, о госпожа, – сказала Махдия, старательно показывая прочим женщинам, что она – приближенная и доверенная служанка самой Шайтан-звезды. – Мой старший сын среди них, вон тот, второй слева, а зовут его Вави. Когда поведешь их в сражение, пусть он будет слева от тебя. Пусть он прикроет твой бок и спину!

Этой мудрости Джейран не поняла. Очевидно, правый бок, прикрытый мечом, считался у этих людей в большей безопасности, чем левый бок, прикрытый щитом.

Она глубоко вздохнула, и быстро пошла к своему воинству, и подошла к нему вплотную, не поднимая глаз, потому что женщине было бы неприлично смотреть в глаза мужам, и остановилась, уставившись на неровный строй босых ног.