Чтение онлайн

От дыхания Инги Ломарк поднимался пар. Холодно. Определенно ниже нуля. Чего же они ждут? Как это, наверное, прекрасно – следовать инстинкту. Не размышляя, не задумываясь. Она закрыла окно.

Вольфганг, как всегда, уже ушел к страусам, оставив следы своего пребывания за накрытым, к завтраку столом… Несколько крошек маркируют место, где он принимал пищу. На ее стуле лежат скомканные вещи. Зеленый комбинезон, майка, синие спортивные носки. Так он обычно просит чистого белья. Ему нужен непременно зеленый комбинезон, мозг этих птиц слишком мал, они не запоминают лица. В комбинезоне другого цвета они его не узнают. Но говорить об этом нельзя. Он никогда этого не признает. Для Вольфганга страусы – умнейшие животные. Он прямо-таки влюблен в них. В их от природы накрашенные ресницы, в их разболтанную походку. А еще потому, что они совершенно зациклены на нем. Во всяком случае, пока на нем надет зеленый комбинезон. Абсолютно ошибочный импринтинг. Дошло до того, что самки дают себя покрывать, только если он стоит рядом. Самцу-производителю это, конечно, не нравится. Каждый раз, вздыбив перья, он с шипением движется на Вольфганга. Типичное угрожающее поведение оплодотворителя. Страус, защищающий свой участок в период насиживания яиц, не менее опасен, чем бык, охраняющий своих коров.

Чудно, Вольфганг думает, без него не обойдутся. И все это лишь потому, что раньше он собственноручно осеменял каждую корову. Определенное доминирование, конечно, повышает способность к зачатию. А любое спаривание – это боевое действие. У большинства видов позвоночных животных половой акт сопровождается ужасными звуками. Достаточно вспомнить мерзкие вопли кошек.

Как-то раз Вольфганг не ушел среагировать, и удар хрящеватых пальцев ступни пришелся ему в грудь. Об этом, даже в газете написали..

Ну вот, опять он забил отделение для овощей в холодильнике страусиными яйцами величиной, с кокос. И кто, скажите на милость, должен все это есть? Самые большие животные клетки. Целый класс можно накормить омлетом. Неудивительно, что эти животные обитают там, где все еще существуют семейства по сто человек в каждом. Но для них двоих и одного яйца за глаза хватит. А эти яйца долго не хранятся. Совместные приемы пищи все равно стали редкостью. Она обедает в школе у тети Аниты, он – в маленькой барачной кухне, где готовит корм для животных. К нему часто заглядывают любопытствующие посетители. А раз в две недели заходит кто-нибудь из «Остзее цайтунг», и тогда он часами рассказывает о разведении страусов. О том, что шеи самцов после периода спаривания утрачивают красный цвет. Что страус выводит жалобные трели, если ему недостает внимания. Что молодые страусы прибавляют в росте по сантиметру в день. О том, как важно уже цыплятам подмешивать в корм круглые камешки, это помогает их сильным мышечным желудкам измельчать траву. И что несколько берлинских ресторанов неплохо платят за страусиное мясо. Особенно окорочка пользуются спросом. Это якобы, самое здоровое мясо вообще. Нежирное, с низким содержанием холестерина. Он всегда утверждает, что на вкус страусятина напоминает говядину, но это, видимо, только из-за одинаково темного цвета мяса. Зрительный раздражитель побеждает вкусовой. Тем не менее об этом пишут в каждой статье. Вольфганг Ломарк – герой регионального приложения газеты. В конце концов, он ведь один из тех, кому удалось еще раз встать на ноги. Из бывшего ветеринарного техника старого животноводческого хозяйства, пришедшего в упадок, превратиться в фермера-любителя, разводящего экзотических животных, с которыми можно делать замечательные фотографии… Полосатые цыплята под ламлой инфракрасного света; страусы, бегущие рысью; страусы, исполняющие брачный танец; страусы, в снегопад. А под фотографиями подписи: « Гигантские птицы в степи Передней Померании», «Насиживание яиц на страусиной ферме», «Этого яйца хватит на двадцать пять человек», «Агрессивный самец атакует фермера».

Вольфганг вырезает статьи и вставляет их в рамки. Они висят у него в подвале. В гостиной им не место. Страусы все-таки не члены семьи.

За чисткой зубов она еще раз взглянула, как там журавли. Теперь уже все птицы покинули свои сырые спальные места и отряхивались, приводили в порядок оперенье, вытягивали шеи, проверяли ветер и температуру. Теперь можно разглядеть и черные ноги, на которых они легко и с достоинством вышагивали по полю. Ничего общего со страусиным ковылянием. Здесь они – голенастые птицы, а на зимних квартирах – прибрежные. Двойная жизнь. Еще максимум три дня, и они улетят. Расчет прост. Любое действие требует определенных затрат времени и энергии. А затраты имеют смысл лишь в том случае, если ожидаемая выгода превосходит инвестиции. Речь всегда идет об эффективности. Во всем. Вне всякого сомнения, там, куда они улетают, чудесно. Средиземное море. А сколько сейчас времени? Пора.

На остановке стояла Мария Шлихтер. Кивнула едва заметно. Голова высоко поднята. Нос задран кверху. На кривой козе не подъехать. Мозг – как опавший плод, идеально упакованный в скорлупу черепа. Из семьи врача. Ее привезли сюда, деревенского воздуха понюхать. Но Мария Шлихтер не нюхала. Интересно, она вообще дышит? Стоит с таким видом, как будто ее все достало. Это просто вызов. Юность – инкубационный период жизни. Ожидание школьного автобуса. Ожидание водительских прав. Ожидание того момента, когда сможет уехать отсюда. Самонадеянная уверенность, что все лучшее еще впереди. Как бы ни так. Но эта, по крайней мере, лишнего не болтает.

Автобус пришел по расписанию, как всегда, почти пустой. У всех были постоянные места. Мария Шлихтер прошла вперед. Инга Ломарк – на предпоследний ряд. Там рев дизельного двигателя был громче всего и заглушал шум, который самое позднее через пять остановок станет невыносимым. Она расстроила прежний порядок размещения. Прогнала Пауля и его друзей с последнего ряда. Теперь хулиганы-недоросли сидели, развалившись, на средней линии. Конечно, она ловила на себе любопытные взгляды. Все удивлялись, почему она вдруг стала ездить каждый день на автобусе. Но есть много аргументов в пользу того, чтобы не ездить на машине. Взять хотя бы опасность аварии. Полно идиотов, для которых ее жизнь ничего не стоит. Не говоря уже о дичи, всех этих косулях и кабанах, которые в утренних сумерках таращатся остекленевшими глазами на свет фар приближающихся автомобилей и не двигаются с места. А их еще и переехать нужно, иначе страховку не выплатят. Вся эта местность не что иное, как среда обитания диких животных. Повсюду охотничьи вышки. Дощатые будки на подпорках, в которые можно забраться по крутой лестнице. Такие игровые домики для взрослых. Да, в конце концов, она и раньше всегда ездила на автобусе. В школу и в районный центр. А осенью еще и с Вольфгангом на север, к журавлям. Сначала на автобусе, потом на поезде. Потом снова на автобусе. Бесконечная дорога, яркие краски осенних долин. С собой – термос и бутерброды. Ехали до тех пор, пока не находили место сбора стаи. Тогда они забирались на вышку и просто сидели рядышком и наблюдали за журавлями. Часами. Именно это ей в Вольфганге и понравилось. Что с ним. не нужно было разговаривать. Кажется, и он был этому рад. Его первая жена все время разговаривала, целыми днями рта не закрывала. А Клаус, который был у нее до того, любил. подискутировать. О политике. О правительстве и о будущем. Он постепенно входил в раж, а на нее наваливалась усталость. В какой-то момент у нее начинала болеть голова, а лицо Клауса становилась красным, как у мужчин в перлоновых костюмах с гвоздикой в петлице, когда они с трибуны, украшенной лозунгами о будущем, произносили речи о придуманном ими мире. Мире, где были добросовестные трудящиеся, выполненные в срок планы и усовершенствованные средства производства. «Как потрудимся сегодня, так мы завтра заживем». Непонятно, что это было – у гроза или обещание? Возможно, и то и другое. И вот однажды Клаус решился. Они тогда уже расстались. Но ее все равно допрашивали. Три с половиной часа. Известное дело. Чисто выбритые мужчины. Элегантные костюмы. Не эта перлоновая дрянь. Сначала они вели себя примерно. Пили кофе, ели пирожные. А потом от них было просто не избавиться. Ей не в чем себя винить. Другие ведь тоже подписывали. И вреда от этих донесений не было. Просто невероятно, как это сегодня раздули. Даже Каттнер беседовал с ней об этом. А ведь у него у самого рыльце в пушку. Неделями вызывал коллег по одному в свой кабинет, а потом никому ничего нельзя было рассказывать. Ганс однажды сказал, что раньше им хотя бы Штази интересовалось. Когда ему было особенно одиноко, он читал свое дело. Утешал себя тем, что был кому-то важен. По крайней мере, парочке сексотов и их куратору. И что могло быть в этом деле? Что мебели в доме почти нет, что женщины там не бывают. Что он асоциален. «Жители соседних домов характеризуют Г.Г. как тунеядца. У объекта нет автомобиля, но есть велосипед, которым он пользуется почти ежедневно. Кроме того, объект очень разговорчив». Сегодня можешь делать, что хочешь. Только это больше никого не интересует.

В автобус вошла Дженнифер и утащила Кевина за собой. На последний, ряд. После отступления Пауля этот ряд стал тестовой площадкой для пубертатного спаривания. Дженнифер взяла инициативу в свои руки, после того как Кевин явился в школу с кольцом в носу, как у быка. Блеск металла посреди лица. Что-то подобное вставляют в нос телятам, чтобы отучить их от материнского вымени, и быкам, чтобы прикреплять палку-водило. Смешно, как буквально они понимают выражение «гулять с кем-то». А ведь Дженнифер никакой палки-водила не нужно. Кевин – совершенно ручной бычок.

Запотевшие стекла. Конденсат. Зверская жара. Она протерла себе глазок на стекле. На улице так темно, как будто день и не собирается начинаться. Сырое небо нависло над бледными полями. На вспаханном поле – белесые стебли, оставшиеся от убранной кукурузы. Земля в зеленую крапинку. Жалкие ростки промежуточной культуры по системе трехпольного хозяйства. Кормовая капуста. Корнеплоды вслед за зерновыми, свекла после злаков. Развороченные ямы на пустом пастбище. Вдали – узкая, мерцающая полоска света над синеватым лесом.

Проплывающие мимо деревья, растрескавшиеся стволы голых лип. Остекленные остановки. Стекла мутные от ночного мороза, оклеенные обрывками плакатов, разбитые местным молодняком. Желтые столбы с буквой «А» наверху – знаки остановки у асфальтовых карманов и заросших бордюров. И на каждой остановке – школьники, по одному или группками. Их забирают, словно молочные бутылки.

Молочные бутылки у обочины. Вот и молоко теперь в школе больше не выдают. Нет больше службы обеспечения молоком, еженедельно собиравшей пфенниги школьников. Ванильное, земляничное и обычное молоко стоило по двадцать пфеннигов, шоколадное – двадцать пять. Зимой молоко превращалось в лед. Кальковский придвигал ящики с молочными бутылками к батареям. Молоко оттаивало только к большой перемене. Кальций для детских косточек. И фтор для зубов. Таблетки в детском саду. Если сегодня дать детям таблетки, будут неприятности с полицией. Дорога длится целую вечность. Три четверти часа. И не столько из-за частых остановок, сколько из-за причудливо петляющего маршрута. Базовое равновесие между затратами и выгодой здесь не действует. Автобус заворачивает в каждый тупик. Везде останавливается. Забрать нужно всех.

Орда пяти– и шестиклассников сегодня почти в полном составе. А почему мы их забираем? У них что, нет своего автобуса? Вот если они все погибнут в аварии, то и общеобразовательные школы можно сразу закрывать. Тогда, по крайней мере, станет тихо. Этот ор просто невыносим. Еще молоко на губах не обсохло, а уже такие горластые. На шеях болтаются ключи, сотовые и футляры для брекетов. Огромные ранцы занимают все сиденье. А сами они пристраиваются сбоку. И ноги на сиденье кладут. Но на этой обивке грязь все равно не видна. А старшие, наоборот, – словно живые мертвецы. Это подростковое шарканье по проходу. Эти рюкзаки, которые в любой момент могут соскользнуть с опущенных плеч. Вечно сонные глаза. Эти челки, длиной до кончика носа. Или, наоборот, полное отсутствие волос. Бритые наголо головы. Красные, замерзшие уши под бейсболками. Открытые рты мальчиков. Демонстрация зубов – то ли ухмылка, то ли угроза. Головы, сдвинутые друг к другу. Суета. По полной программе.

Какая беспокойная девочка на сиденье перед ней. Тонкие жидкие волосы. Заколка, фиолетовая бабочка все время, подпрыгивает над спинкой кресла. Капюшон, отороченный мехом. Мех искусственный. Интересно, а фиолетовые бабочки существуют? В тропиках наверняка. Ведь видов так много. Почти невыносимое разнообразие. Странные это все-таки существа. Каждая экспедиция открывает их новые виды, подвиды и варианты. Бастардов, которые стали фертильными вследствие изоляции. Порядка не существует. Порядок нужно создавать. Но за природой не поспеть. Ночные телепередачи. Цветные пятна в джунглях. Она ни разу в жизни не видела зимородка. Невероятно. Ни разу. За все эти годы. Но однажды она видела черного аиста и два раза – иволгу. Желтую чудо-птицу. Еще в детстве. Вместе с отцом. Подошла девочка. Высокая, бесформенная. И непричесанная. Щеки толстые, как ягодицы. Жирные грудки, выделяющиеся даже через пальто. Ей самое большее двенадцать. Но всё уже на месте. И всё уже в прошлом. Остановилась у девочки с заколкой. Нависла над ней.

– Иди вперед! Юлиана зовет.

Это был приказ, а не сообщение. Видимо, Юлиана крепко держит свою свиту в узде. Девочка с бабочкой тут же пошла.

Великолепно выстроенная иерархия. Короли и простые смертные. Рабочие пчелы, размешивающие нектар. Ни в одной другой возрастной группе нет такой строгой иерархии. Сменить рант практически невозможно. Станешь один раз аутсайдером, навсегда останешься жертвой. А любители поиздеваться найдутся. Подергать за волосы. Засунуть раздавленные плоды шиповника за воротник. Подстеречь по дороге домой. Украсть спортивную форму. Избить в туалете. Сдернуть штаны. Все это подпитывает чувство принадлежности к группе. Вот как раз кто-то обхватил Эллен за шею. Вроде неопасно. По крайней мере, она еще сопротивляется. Пусть сама выкручивается. Утрясется, как-нибудь.

Автобус снова остановился. Вошла Саския. Как всегда, прошла в самый конец автобуса. Наклонилась к Дженнифер. Три поцелуя в щеку, ни одного слова. Волосы как занавеска. Звяканье браслетов. Протянула руку Кевину. Потом плюхнулась на сиденье, пристроила на голову огромные наушники и прибавила громкость на пару децибел. Лучше быть глухой, чем одинокой. Какое-то время она пыталась заполучить Пауля, чтобы не отстать от Дженнифер. Но тому оказалось совершенно не по силам чередование знаков внимания и отталкивания. Соревнование проиграно. Шанс догнать упущен.

На последнем ряду – тишина. Дженнифер и Кевину было скучно.

– Ты меня любишь?

Детский голосок Дженнифер.

– Ну да.

Какой у него взрослый голос.

– А какой у меня номер сотового?

– Чо?

– Номер моего сотового. Ты ведь его, наверное, наизусть знаешь?

Женская логика.

– Зачем? Он же у меня забит.

– Ну, давай, скажи.

– Ноль… один… ээээ… семь…

– Дальше.

Дальше он не помнил. Она ему подсказала. Потом, видимо, дала себя поцеловать. Во всяком случае, больше ничего не было слышно. Противно. Впрочем, о чем им говорить? Сказать друг другу им нечего. Люди и так слишком много разговаривают. Они с Вольфгангом больше не говорят друг с другом. Это не бросается в глаза, когда целыми днями не видишься. К чему все эти телячьи нежности? Партнеры ведь остаются вместе лишь потому, что выращивание потомства – дело бесконечно затратное. Им больше не нужно укреплять отношения. в паре. Птенец улетел из гнезда. Дело сделано. А как нужно было поступить? Послать поздравительную открытку? Было время, они хорошо ладили. Теперь у каждого своя жизнь, и это правильно. Он занят работой. Они приспособились к ситуации. Они – отлично сыгранная команда. Наступил момент, когда все уже было пережито. Если ей и в самом деле придется уйти на пенсию раньше срока, его не нужно будет содержать. Как-то он сказал, что ему нравятся женщины из второго ряда. Еще до свадьбы. Любить они друг друга никогда не любили. Им это было не нужно. Ей всегда нравилось, что он умеет обращаться с животными. Что это вообще такое – любовь? Мнимо железный аргумент для больных симбиозов. Взять, к примеру, Иоахима и Астрид. Детей у них нет. Сначала не получалось. А когда уже было слишком поздно, каждый стал винить другого. Совместные прогулки парами. Впереди мужчины, сзади женщины. Лысая голова Иоахима рядом с кудрявой гривой Вольфганга. Нервный голос Астрид. Третейские разбирательства. Ты ведь тоже так считаешь? Нет, она так не считала. Какое ей дело до чужих проблем? Они были жалкими, а не достойными жалости. Они избивали друг друга до полусмерти, унижали и грозили покончить с собой. Карнавал в Доме культуры. Капелла из Саксонии. Четыре длинноволосых типа. Смена партнеров в танце. Много коньяка. А рано утром скандалы в кафе-мороженом на Марктплац. Они созданы друг для друга, вне всяких сомнений. Крайне эффективный гибрид симбиоза и паразитизма. Сиамские близнецы. Если один околеет, то и другой не выживет. А потом они уехали. В Берлин. Поближе к культуре. Смотреть на них было уже невыносимо.

Теперь автобус свернул в тупик, в конце которого обычно стояла Эрика, если, конечно, не болела. Тогда крюк в четыре километра через лес оказывался, напрасным… Но Эрика была здорова. Во всяком, случае, она вошла, поздоровалась своим собачьим, взглядом, и заняла место на возвышении напротив Ломарк. В окне было видно ее отражение. Чуть освещенная Эрика. На фоне пихтового леса в зеркальном отображении. Пару недель назад она сменила узкую синюю ветровку на эту огромную парку. Цвета хаки. На рукаве – флажок. Но без молота, циркуля и венка колосьев. Все еще казалось, будто чего-то не хватает. Отправляясь тогда на демонстрацию, Инга просто убрала эмблему. Флаг ведь один и тот же. По крайней мере, новый покупать было не нужно. Может, парка досталась по наследству от старшего брата? Нет, фамилию Лангмут она бы запомнила. Может, они все-таки приезжие. Но не с Запада. Эрика слишком смирная. На родительском собрании никто не появился. Плохо, что в классном журнале больше не указывают место рождения. Об учениках нет почти никакой информации. Все подпадает под закон о защите персональных данных. Практически ничего не знаешь о детях. Хотя проводишь с ними больше времени, чем с собственным мужем. Не говоря уже о собственных детях. Что это она там достает из рюкзака? Справочник. Листает, ищет определенную страницу. День рожденья у нее в августе. В каникулы. Лев. Жаль. Можно было бы сходить к ней домой. Осмотреть детскую комнату. Пробковая доска. Цветные карандаши. Постер. От головастика к лягушке. Когда приходишь на дом, сразу видно, как и что. Как в той семье. Тогда она еще работала в общеобразовательной школе. Дверь ей открыла мать. Уже не первой молодости. Темные круги под глазами и фиолетовые тени. Грудничок на руках и сигарета во рту. Так она с Ингой и разговаривала об одном из своих шести детей, кандидате во второгодники. Время от времени пепел падал на малышку. И тогда мать его сдувала. Сегодня учеников на дому посещают только в исключительных случаях. А Эрика непохожа на кандидата во второгодники, и девиантным, поведением. тоже не отличается. И синяков у нее точно нет. Может, у нее даже и родителей нет. Так и живет в лесу одна. У нее даже подружки нет. Оно и лучше. Дружба все равно всегда кончается предательством.

Достаточно посмотреть на Саскию и Дженнифер. Парень? Исключено. Менструация? Возможно. Точно есть домашние животные. Только не кошка и не собака. Какой-нибудь маленький зверек. Саламандра, улитки. Просто ухаживать, легко наблюдать. В саду – домик на дереве. Боязнь погладить детеныша косули. Разглядывать переливчатые масляные лужи. Снимать с берез кору. Высекать кремнем искры. Хотя Эрика все-таки странная. Но характеристику пишут только в конце учебного года. Раньше это делали от руки, теперь на компьютере. Оценка по шкале между желанием и умением. По большей части все же прилежание. Горизонт ожидания неясен. Не стоит так пристально смотреть. Вот уставилась. Глаза, как щупальца. Дни, проведенные с улитками. В детстве Инга тоже с ними играла. Строила им дом под открытым небом. Втыкала веточки в землю. Стены делала из тонких дощечек. Кроватки – из песка. А потом она укладывала улиток спать. Даже если до вечера было еще далеко. Накрывала их кусочками ткани. На следующий день улиток не было. Они уходили гулять. Она их снова собирала. Приносила домой. Иногда попадалась незнакомая улитка. Тетя в гости зашла. Чудно. Она строила дом животным, которые носят его всегда с собой. Она думала, всем нужен дом. И кровать. Эрике тоже. С видом на лес. Раздевалась. Просто так, чтобы быть голой. Гуляла по всему дому. Когда родители уезжали. Садилась на диван. Странные ощущения. Крики совы в ночи. Слизни. Это ведь тоже живые существа. Только что некрасивые. Созданные для того, чтобы их давить. А может, она глупая. Все еще таращится на формулы. Нужно сказать ей что-нибудь. Все равно что. Просто так.

– Вы, наверное, сейчас много контрольных работ пишете?

Эрика подняла голову, посмотрела на нее. Конечно, сбита с толку.

– Да, – неуверенно.

– Вы все повторили?

Эрика была ошарашена. Она тоже. Что это было? Зачем она это сделала? Ни слова больше. Смотреть в сторону. Наружу. За окно. Высунуться за окно. Кровь, тихо! Что это с ней такое? Да ничего. Она ничего не сказала. Не выдала себя. Ехать дальше. Все дальше. Это все совершенно нормально. Да что нормально-то? Ну, все. Как спариваются улитки. Это длится целую вечность. Молодые забираются на старых. А потомки затем на тех, которые когда-то были молодыми. Молодые со старыми. Они все – гермафродиты. Водораздел проходит не между полами, а между молодыми и старыми. Что теперь о ней подумают? Странно, как тихо. Затишье перед бурей. Скорее, после бури. Никто ничего не подумал. Дженнифер и Кевин дремлют. Саския сняла наушники и прилизывает свою гриву. В дороге. Каждый день. Все они ходят в школу. А что Эрика? Просматривает материалы по биологии. Во всяком случае, она не глупа.

Указатель населенного пункта при въезде в город. Почти приехали. Сон сегодня ночью. Все происходило в столовой Дарвиновки. Помещение казалось огромным. Полностью из стекла. Залито светом. Как зал вылета в аэропорту. Но стол для учителей стоял, где обычно. За ним все места были заняты. Незнакомыми коллегами. Поэтому она пошла к другим столам, за которыми сидели ученики, а может, это были пассажиры, было не совсем, понятно. И только когда Инга села за стол, она увидела, что напротив нее сидит Эрика. Она выглядела совсем взрослой. Казалось, Эрика ее не замечает. Но под столом, она прижалась коленом к ноге Инги. Очень крепко. Чего только не приснится.

Класс снова сидел в темноте. Всеобщее сумеречное состояние. Серые силуэты на фоне голубых оконных стекол. Включить свет. Люминесцентные лампы задребезжали. Вот эту, впереди слева нужно заменить, слишком долго зажигается. Яркий лабораторный свет. Начало трудового дня. Встали.

– Доброе утро.

Громко и уверенно.

Слабое эхо. Зажмуренные глаза.

– Садитесь.

Начали передвигать книги и тетради, искать ручки. Пройдет какое-то время, пока они все разложат по местам и скрестят руки на партах, как она их приучила.

– Тетради и книги убрали.

Прозвучало слишком мягко. Вопреки ее желанию.

Теперь уж точно все проснулись. Распахнутые глаза. Неприкрытый ужас. Шоковое оцепенение. Не ожидали. Как обычно, начались вздохи, скулеж, непременные собачьи взгляды, пока она раздавала листки с заданиями. Только Эллен и Якоб не пикнули, приняли новость без всяких возражений. А Эрика и глаз не подняла. Даже Анника казалась неуверенной, чуяла, чем грозит контрольная ее среднему баллу. По полной программе. Всего неделю назад она раздала им предыдущую контрольную работу. Строение и функции клеточного ядра. Центр всего сущего. Улица с односторонним движением, ведущая от наследственной информации к протеину. Вот где клеточное ядро зарыто. И результаты были вполне себе ничего. Четыре тройки, с минусом, пять троек, две четверки, одна пятерка. А. теперь извольте исполнить произвольную программу. Мы же здесь не развлекаться собрались, не время убивать. Здесь нужно показывать результаты. Как и везде. Внезапная, контрольная работа – ближе всего к реальной жизни из того, что может предложить школа. Это подготовка к реальности, к безжалостной смене неожиданных событий. Плохо, что даты выпускных экзаменов известны заранее. Было бы гораздо лучше проводить их неожиданно. Устроить такую большую лотерею для всех неудачников. Где выигрыш – экзаменационный билет в запечатанном конверте. А еще лучше – выбирать кандидатов по жребию и вызывать их с урока по одному в течение всего учебного года. Написать работу на высокую оценку после долгой подготовки – тут большого ума не надо. Нужно нарушать рутинную смену фаз передачи знаний и контроля маленькими тестами. Иначе получишь собак Павлова. А ведь в жизни никто им звоночком не позвонит.

– Только так можно проверить, кто слушал на уроках внимательно. На пути от кратковременной памяти к долговременной теряется немало информации.

В увещеваниях больше не было необходимости. Они уже сдались. Испуганно корпели над заданиями и постоянно поднимали ищущий, взгляд. На нее и в окно, на черные ветви каштанов. Но там тоже не было ответов. Все это лишь спектакль. На самом деле они счастливы, что от них наконец-то потребовали приложить усилия. Всем животным нравится, когда над ними доминируют. И они не исключение. Наконец хоть что-то. Луч света, осветивший их жалкое существование. Мучительное, но возвышенное чувство, и дневная доза адреналина. Колотящиеся сердца у нее в руках. Да, дети, это жизнь. А жизнь четко подразделяется. На скрытые причины и внешние проявления. Труд тяжелый, хлеб сухой. Все очень просто. Чем больше от них требовать, тем большего они добьются. Желание достичь результата заложено в природе человека. А от законов природы не уйти. Только конкурентная борьба поддерживает в нас жизнь. От завышенных требований еще никто не умер. Наоборот. А вот от скуки можно и умереть.

Еще раз пройти по рядам. От шкафов к окну. Монстеру не мешало бы полить. Пять вяло свисающих пыльных пальцев. Удивительное растение. Видимо, упрямый рост – тоже одна из форм борьбы с недостаточным уходом. Хотя это не новость. Может, это даже самая эффективная форма. Кажется, она и правда цепляется за жизнь. Все растет и растет. Без остановки. Только цвести в этих широтах не будет. Скоро выпадет первый снег. Умеренная климатическая зона. Четыре времени года, как полагается, а не только солнечные дни. И редко когда такой дождь, как на калифорнийском побережье. Как кстати был тогда дождь. После их тура по пустыне. Небо наконец-то снова затянуло облаками, Тихий океан стал матово-серым. Коричневые пеликаны, как камикадзе, срывались в море. У кромки воды молодые песочники с длинными загнутыми клювами бегали вслед за волнами. По берегу ходили мужчины с металлоискателями. Казалось, в этой стране все всё время что-то ищут. И пальмы выглядели не так, как по телевизору, это были совершенно растрепанные засохшие пальмы. А здесь? Солнце не показывается вот уже несколько дней. Это уже стало предметом обсуждения. Но мы же не растения. Так однажды сказала Клаудия, поднимая наконец-то вечно опущенные жалюзи в своей комнате. Годами она сидела во второй половине дня в темноте. Инцистирование до достижения стадии взрослости. Конечно, люди не растения, но Клаудия была похожа на личинку. Бледное, тонкокожее, худое существо. Призрак. Да еще эта ужасная музыка. Тлеющие ароматические палочки. Исписанные блокноты. Дневники с замочками. Спрятанные ключи. И повсюду пыль. Как будто кто-то умер. Все это еще хуже, чем уроки религии. Клаудия не была растением, она была животным. Немым и беспокойным.

Дальше по рядам. Контроль необходим. Кто-то вздохнул. На кого опять Том похож. Бесформенный мешок. Лаура прижимается грудью к краю стола. То ли нервничает, то ли важничает. Кевин начеку. Кольцо в носу на расстоянии едва ли ладони от листка, осторожные повороты головы. Готовится списывать. Но Фердинанд сидит слишком далеко. Расстояние между ними больше, чем любая индивидуальная дистанция.

– Кевин, можете не стараться. Почерк Фердинанда даже я не могу разобрать.

Все обернулись на Кевина. Стадный инстинкт. Немного пошутить, чтобы разрядить обстановку. Она же не зверь. И вот он уже собрался, смотрит сосредоточенно в свой листок.

А откуда, собственно, эта монстера? Может, подарили? Но кто? Времена, когда учителям дарили подарки, давно прошли. Рук не хватало, чтобы удержать все букеты в День учителя. Двенадцатого июня. Чудесное время. Все цветет. Больше всего пионов. В учительской – море цветов. Предписанные жесты тоже чего-то стоили.

А вот и Якоб, этот изнеженный очкарик. Прямая, как свеча, спина. Как у конфирманта. Первое же задание пропустил. Это даже не наглость, это провокация. Ему абсолютно все равно. Он покончил со своей жизнью еще до того, как она началась. Смирился со всем, с контрольными без предупреждения и со строгими оценками. Его все это совершенно не волнует. Он в точности, как его отец, уютный господин, с бородкой правозащитника и. в очках без оправы. Не только близорукость передается по типу доминантного наследования. Демонстрация характеров на каждом родительском. собрании… Главное правило наследования: если дети ужасны, значит, родители еще ужаснее. У них уже в полной мере оформились те качества, которые в их потомках пока еще тихо дремлют. Сумасбродная мать Табеи. Само собой, мать-одиночка. И какая только муха ее укусила. Постоянно всех перебивает. Утверждает, что каждый ребенок – это совершенно особый индивидуум, но прежде всего – ее ребенок. Да что вы говорите! Жалкая попытка повысить значимость собственной неудавшейся жизни за счет менее неудавшегося потомства. Вперед, в атаку. Ребенок – это ее капиталовложение. Наследственный капитал – единственная инвестиция в будущее. Все надеются, что новая комбинация собственных генов окажется более удачной и свет этого успеха озарит дарителей. Особенно если второй носитель наследственной информации сделал ноги.

В воздухе в буквальном смысле слова пахло сосредоточенностью. Потоотделение. Попытка вспомнить забытое. Память может быть обманчивой. Память обманчива. Мозг полон белых пятен. Horror vacui [2] Природа не терпит пустоты.

Какие растерянные у них лица. Какие несчастные. «Назовите четыре рецессивных признака и четыре доминантных наследственных заболевания!» Они же все это проходили. Это же так просто. Таких заболеваний сколько угодно. Взять хотя бы пальцы рук: полидактилия, брахидактилия, арахнодактилия. В следующем задании даже приводится генеалогическое древо семьи с полидактилией, а рядом – черно-белая фотография. Отец и трое детей, демонстрирующие свои вампирские пальцы, тыльной стороной кисти вперед, взгляд прямо, в камеру. Из старого учебника биологии. Тридцатых годов. Добавить немного комнаты ужасов не помешает. Ярмарочное веселье. Экзотические уроды. Сморщенные существа в собственном соку. Альбиносы, волосатые люди, девочка, покрытая шерстью, женщины с бородой, дама без нижней части тела. Мальчик с ее улицы, ее детские воспоминания. Кривой Решке. Он жил вместе с матерью в развалившемся фахверковом доме. Маленький горбун в обносках. Обтрепанные манжеты винно-красной шелковой рубашки. На горбе рубашка натягивалась. Он был похож на обезьяну. Шеи нет, согнут вперед, плечи задраны. Видимо, из-за горба. В огромной руке – авоська, волочащаяся по брусчатке. Сколько ему лет, определить было невозможно. Могло быть сколько угодно. Огромный ребенок. Или старик с мальчишеским лицом. Что такое норма, понимаешь, лишь когда сталкиваешься с отклонениями. Уродства необходимы, чтобы распознать, что есть здоровье. Слово «монстр» происходит от слова «monstrare» [3] . Наглядность – это главное.

А что показывают сегодняшние учебники биологии? Абстрактные картинки. Гладко отполированные модели двойной закручивающейся спирали. Изображения, полученные при помощи растрового электронного микроскопа. Черно-белое групповое фото двадцати трех пар хромосом-сосисок, из которых мы все состоим. Сморщенные горошины. Монаха Менделя в тонких очках и с толстой цепью. Тупую овцу Долли. И пару пожилых близнецов в синих фраках, демонстрирующих свою однояйцевость. Природные клоны. Потомство с одинаковой наследственностью, может, и. полезно для науки, но ей такого счастья не надо. Кормить одно и то же наследственное вещество дважды? Этого еще не хватало. А ведь гинеколог сначала предполагал, что у нее будет двойня, потому что живот был таким огромным. Хотя, если бы у Клаудии была сестра-близнец, может, она бы не уехала? И естественно, в каждом учебнике – муха дрозофила, гербовое животное всех генетиков. Уж эта-то никогда не вымрет. Легко разводить, легко содержать. Гнилые фрукты есть в каждом доме. Модельный организм – Drosophila melanogaster [4] . Смена поколений каждые две недели, огромное потомство, всего четыре хромосомы. И наследственные признаки легко определяются. При помощи лупы, на усыпленных животных. Тогда, на семинарском занятии, на каждом столе стояли колбы Эрленмейера, закрытые ватной пробкой. Внутри – бесчисленные дрозофилы, разнообразнейшие мутанты. Исследователям требовались порой годы, чтобы их вывести, но процесс можно было и ускорить с помощью рентгеновского облучения. Глаза, как у инопланетян. Красные или белые. Тело, как шахматная доска. Рудиментарные крылья. Крошечные волоски. Они должны были усыпить мушек и на белом листе бумаги рассортировать их по признакам. Но если дать слишком много эфира, мушки гибнут. Слишком мало – просыпаются раньше времени и улетают. Потери были большими, и это испортило ей результат. Ее подопытные животные или умерли, или дезертировали. Менделю с его горохом было проще. Природа хочет говорить с нами посредством эксперимента. Но каждый эксперимент живет своей собственной жизнью.

В разделе о наследственных заболеваниях было одно-единственное фото. На нем – улыбающийся монголоидный ребенок, на руке сидит бабочка. Похожа на капустницу. Не могли найти другой фотографии. К чему это? Вредитель и урод. Раньше это заболевание еще называли монгольским идиотизмом… Но сегодня, так говорить запрещено. И чего только не запретили говорить: негры, азиаты, цыгане, карлики, калеки, умственно отсталые. Как будто это кому-нибудь поможет. Язык ведь и существует для того, чтобы называть вещи своими именами. Беспозвоночных же тоже называют беспозвоночными. Всегда существовало что-нибудь, о чем запрещено было говорить. Например, о том, что в Советском Союзе были люди разных национальностей. Нет, ведь это все советские люди. Недавно выяснилось, что не должно быть человеческих рас. Только слепой может отрицать их наличие. Очевидно же, что негр отличается от эскимоса. Если существуют породы коров, то существуют и человеческие расы. Даже законы Менделя теперь стали просто правилами. Все заболевания теперь – только синдромы, названные именами тех, кто их открыл. Как острова. Знамена, водруженные в больных телах. Бессмертие благодаря диагнозу. Даун, Марфан, Тернер, Хантингтон. И никакого намека на то, какой это ужас: слабоумие, карликовость, плоскостопие, бесплодие. Наследственная пляска святого Витта. Ранняя, смерть. Жизнь, закончившаяся в сорок лет. Как будто в других случаях она заканчивается позже. Это правило действительно для всех. По крайней мере, для всех женщин. Треть всей жизни разбазаривается просто так. Пострепродуктивное выживание. Характерно только для человека. Гены перезимовывают в нашем теле до лучших времен. До нового начала, которое однажды, может быть, наступит. Дефекты, которые мы таскаем с собой. Генетика – вещь драматическая.

Интереснее всего – рецессивный тип наследования. Наследство есть, но его не видно. А потом вдруг возьмет и обнаружится. Как в детективном романе. Открытые раны. Кровь не свертывается. Раньше она заставляла учеников срисовывать генеалогическое древо европейских династий… Начиная с Виктории, и почти, до настоящего времени. Разветвленные линии. Фантастический пример гоносомного наследования. Ей приходилось раскладывать доску, чтобы уместить всех. Первую носительницу, ее дочерей и внучек. Все они были здоровы. Но с хорошеньким «наследством». По всей Европе наследили. Виноватые матери и их рано ушедшие сыновья. Выделены красным мелом. Половина мальчиков из-за этого умерла. Безобидные падения. Небольшие автомобильные аварии. Легкие царапины. Внутренние кровотечения. Консервированной крови не было. Последний царевич. Жизнь, висевшая на волоске. Даже без революции.

Слухи об этой схеме распространились по школе, и ее вызвали к директору школы Хагедорн. Пришлось выслушивать обвинения в том, что она якобы агент классового врага. Приспешница контрреволюции, реваншизма. Это нужно было видеть! Как будто она прилюдно размахивала знаменем Померании. Ну, разумеется: свежие гены могут быть только у коммунистов. Но Хагедорн ничего не мог с ней сделать. Ведь она представила биологическое доказательство того, что аристократия истребила себя намеренными инбридинговыми браками. Она же не знала тогда, что короли все еще существуют. Сказочные персонажи. Герои чехословацких детских фильмов. Но прогрессирующая редукция предков – это факт. Скаковых лошадей они умеют разводить, а вот с престолонаследниками у них не складывается. Такая вот генетическая наивность. Они же всегда следили за чистотой крови, а не за геномом. Говорили, что кривой Решке тоже был родом из католической деревни, где все спаривались между собой, до войны. Усиление нежелательных признаков. Инбридинговая депрессия, всегда проявляется сначала в области, рта. Вот у Габсбургов была абсолютно деформирована нижняя челюсть. У страусов дряблые клювы. Просто в стране пока еще недостаточно племенных производителей. Не знаешь, какие птицы тебе достаются. Приходится спаривать животных неизвестного происхождения. Игра в жмурки. Это не селекция. Селекция возможна, только когда известно, какое яйцо от каких родителей. По крайней мере, самцы еще способны покрывать самок. Пусть даже в присутствии Вольфганга. Вольная случка. У каждого самца – по две самки. Жена главная и жена дополнительная. Вечное трио. Страусы живут по трое. Самцы высиживают птенцов ночью, самки – днем. Как просто все можно устроить.

Перед ней лежало генеалогическое древо семьи с арахнодактилией. Мужчина и женщина. Круги и квадраты, которые производили на свет новые круги и квадраты. Тонкие линии, разветвляющиеся все дальше. В расчет брались только родившиеся дети.

У Вольфганга тоже были две самки. Двойной приплод. Две жены, три ребенка. Квадрат между двумя кругами – Илоной и ней. При этом ее ничего не связывало с этой женщиной. Но родственников выбирать не приходится. Если это бывшая жена твоего мужа, или седьмая вода на киселе. Ведь даже детей нельзя выбрать. Можно только выносить. Кровное родство ни к чему не обязывает. На заботу генов полагаться не стоит. Даже на их эгоизм. Надежды на внуков мало. Линия в пустоту. Тупик. Конец развития. Клаудии уже тридцать пять. Но страусы своих цыплят тоже никогда не видят. В мире животных не принято заглядывать в гости по воскресеньям. Не стоит ждать благодарности, и права на возврат тоже не существует. Ни близости. Ни понимания. Даже никакого сходства. Распределение хромосом при мейозе происходит произвольно. Никогда не знаешь, что получишь. Большинство детей непохожи на своих родителей, может, есть один-два одинаковых признака. Все остальные – разные. Наследование цвета глаз – полигенно. А с наследованием цвета волос еще сложнее. Это все невозможно предсказать. Можно только старательно идентифицировать постфактум. Клаудия получила свои каштановые, непослушные, как собачья шерсть, волосы от Вольфганга, а светло-зеленые глаза – от его матери. Признаки Инги в этом ребенке, очевидно, пробиться не смогли. «А я красивая?» – спросила ее однажды Клаудия. Что прикажете на это ответить? Ты выглядишь забавно. Широкое лицо, темные веснушки, небольшой перекрывающий прикус. Забавно – это же хорошо. Морщинистый кусок, страшный, как послед. Кто это сказал? Ее мать. Инга все еще не могла поверить, что эта женщина ее родила. Не было достаточных доказательств. Или это она сама сказала Клаудии? Иногда она думала, что Клаудия вовсе не ее дочь. Хотя она же присутствовала при ее рождении. Схватки длились тридцать шесть часов. Полтора суток. Через двадцать часов она уже не верила, что действительно родит ребенка. Была уверена, что это все неправда. Обман. Надутый живот, а в нем – ничего. Возможно, опухоль, но не ребенок. Мальчик, говорили все, потому что живот был таким огромным. Она переходила две недели. Прежде чем пустить ее в родильный зал, медсестра в душевой засунула ей в задний проход красный резиновый шланг. Два туалета за дощатой перегородкой. Черно-белая плитка, как в мясной лавке. По ногам текла холодная вода. Теплой не было. Якобы перебои с электричеством. «Сжимай», – рычала сестра и поднимала сосуд с водой все выше. Все снова и снова: «Сжимай!» Ей страшно хотелось избавиться от всего: от воды, от дерьма, от ребенка. Наконец-то вернуть свое тело себе. Кто-то сказал: «Три сантиметра». А потом: «Еще не скоро. Давайте капельницу». А. когда она почувствовала, что начинается, рядом никого не оказалось. Ни медсестры. Ни врача. Все столпились вокруг женщины, лежащей через две кровати, – у нее во время родов случился эпилептический припадок. И она совершенно отключилась. А Инге пришлось лежать одной. Эпилептичка потом своего ребенка принимать не хотела.

Какая Эрика серьезная. Внимательная. Проверяет свои ответы еще раз. Беспокойно пробегает глазами по строчкам, шевелит губами, произнося отдельные слова. Поду мала и еще что-то дописала. Красива даже с открытым ртом. Люминесцентная лампа снова замигала. Погасла. Эллен теперь сидит почти в полной темноте. Достаточно. Время все равно вышло.

– Заканчивайте. Начался обратный отсчет.

Финишный рывок. Иначе они только все испортят.

– Еще десять секунд.

Обычное дело. В конце они все время пишут еще какие-нибудь глупости. Просто так. Чтобы что-нибудь написать.

– Ручки и руки убрали.

Снова начался скулеж, но они подчинились. Делают вид, что безумно устали, будто занимались тяжелой работой. Во всяком случае, они сейчас податливые. Самое время озадачить их новой темой. Она водрузила большой рулон на подставку. Закрепила за черную ручку. Ламинированное полотно, которое можно было протирать; поверхность несколько потрескалась, но представленная схема была подкупающе ясной и прекрасной. Самая простая и впечатляющая иллюстрация классических менделевских законов наследования. Схема скрещивания двух гомозиготных пород коров. Доминантно-рецессивный тип наследования. Веселые картинки. Черно-белый бык и рыжая корова. Потомство – черные телята. Но затем, через поколение, происходит удивительное, закономерное расщепление признаков: шестнадцать телят, четырежды четыре варианта. Пестрые гибриды.

– Исчезновение и повторное появление признаков можно предсказать, этот процесс подчиняется определенным законам. Записывайте: при скрещивании двух гомозиготных организмов, различающихся более чем по одному признаку, во втором дочернем поколении происходит рекомбинация наследственных признаков, сохраняющаяся и далее.

Во втором дочернем поколении все проявляется вновь. Возврат к родительским типам. К бабушкам и дедушкам. Ребенок Клаудии будет больше похож на свою бабушку, то есть на нее, чем на саму Клаудию. Трезвучие. Три поколения под одной крышей. Раньше это было обычным делом. У ее внука могли бы быть ее голубые глаза. Светлые, без пигментов. Она даже не знает, какого цвета глаза у этого типа. На фотографии было не разглядеть. Искаженное улыбкой лицо.

Какой-то мужчина. Разговаривает на другом языке. Чужак. Клаудия не вернется домой. Не построит дом. Ни на польдерных лугах. Ни в Зауэрланде. Ни в предместье Берлина, куда переехал сын Бернбургши. Ожидание ни к чему не приведет. Усилия не окупятся. Нечего было за дочь планировать. А может, у нее все-таки будет ребенок? Она ведь вышла замуж. Внук на другом континенте. Двенадцать часов лету. Они не смогут друг друга понять. Ведь она знает всего несколько слов. Каша во рту. Мультяшный английский. Клаудия всегда над ней подшучивала. Это стремление убежать досталось Клаудии от Вольфганга. Он тоже сбегал всякий раз, когда ситуация накалялась. Вот и тогда он просто ушел. Оставил Илону и детей. Ради нее. Сегодня трудно в это поверить.

– Госпожа Ломарк?

– Да, Пауль.

– А почему вы говорите «дочернее поколение»?

– А как же нужно говорить?

– Ну, – он потеребил свой капюшон, – например, сыновье поколение.

На объяснение уйдет много времени. Она встала, прислонилась к столу.

– Вклад мужчины в продолжение рода в целом незначителен. Что значат миллионы сперматозоидов по сравнению с большой яйцеклеткой, созревающей всего один раз в месяц?

Что значит торопливый половой акт на охотничьей вышке по сравнению с девятью с половиной месяцами беременности?

– Мужчин рожают женщины. Не существует ни сыновьих клеток, ни сыновьих поколений. Продолжение рода – дело женское.

Девочки захихикали. Ну, такого она им может много порассказать.

– Например, как вы думаете, почему у мужчин есть соски? Ведь им не нужно кормить грудью.

Растерялись.

– Эрогенная зона?

Кевин. Кто же еще.

– Потому что в процессе эмбриогенеза сначала происходит формирование женских признаков. Несмотря на то что пол ребенка известен уже в момент оплодотворения. Y-хромосома нужна лишь для того, чтобы подавить развитие по женскому типу. Мужчины – это недоженщины.

Вот теперь они слушали внимательно. Только теперь до них наконец-то дошли ее объяснения. Все получилось. Они заглотнули наживку, которую она забрасывает вот уже несколько недель. Если страусу надеть на голову мешок, он без проблем позволит себя увести и с ним можно будет делать все, что угодно. Я вижу то, что ты не видишь. Теперь главное не суетиться, спокойно затянуть лассо.

– Большинство наследственных заболеваний сцеплено с Х – хромосомой. Поэтому у мужчин нет никакого противовеса. Они чаще болеют и раньше умирают.

Их даже можно пожалеть. Им и правда есть что компенсировать. Поэтому приходится попотеть. Все эти изобретения и войны. Надзор спецслужб. Выступления с речами на школьном дворе. Переименование улиц. Разведение страусов.

На ветках каштана расселась стая ворон. Птицы сражались за лучшие места. Но дерева никто не покидал. Умные. Отличают друзей от врагов. Хотя птицы и вынуждены экономить на весе мозга, чтобы не потерять способности летать. Ворон ворону глаз не выклюет. У страусов мозг маленький, но летать они все равно не могут. Вольфганг по Клаудии не скучал. Он привык ничего не знать о своих детях. Его старшие дети тогда подписали бумагу, что не хотят поддерживать с ним контакт. Он, может, и не узнает их, если на улице встретит. Да и зачем. Сказать им друг другу нечего. С его братом было то же самое. Сын от первого брака. Вылитый отец. И жесты, и все повадки. Как он тер нос, слегка наклонившись вперед. Мужчины просто иначе устроены. Потомство их не интересует. У них есть работа и хобби: компьютер, машины, прыжки с парашютом, скат, страусы. Ее отец, например, ходил в лес. Был охотником. Только вот ее мать роль собирательницы никак не устраивала. Долго этот брак продержаться не мог. Мать была ограниченной женщиной. Холодной. В молодости, может, и привлекательной. Но в зрелом возрасте было большим преувеличением утверждать, что она красивая. В лучшем случае ухоженная. Даже в больнице прихорашивалась. Восковой блеск. Снежная королева.

Глаза, как богемское стекло. Искусно сработанные, прозрачные, бездонные. Хорошо, что ее больше нет.

– Как называется, исходная форма крупного рогатого скота?

Одна рука.

– Да, Эллен?

– Тур.

– Правильно.

Внимание уже начало спадать.

– А где сегодня обитает тур?

Неуверенность.

– В Баварии, – подал голос Кевин.

Видимо, решил, что это смешно.

– Тур вымер! Мертв! Исчез! Навсегда… Еще раньше стеллеровой коровы. Запомните это!

Давление. Пришлось сесть.

– Корова – самое старое и самое полезное домашнее животное. Это мясо, молоко и рабочая сила. Именно с одомашнивания крупного рогатого скота примерно десять тысяч лет назад началась цивилизация. Можно сказать, что цивилизованный человек сосет вымя одомашненной коровы.

Удачный образ. Философию она тоже могла бы преподавать. Столешница вся в мелу. От него невозможно избавиться. Сколько не мой руки.

– Селекция – это особая наука. Своего рода воспитание. Воспитание хороших качеств. Нужные признаки усиливают. А плохие – подавляют. Отбирают высокопродуктивные и выносливые породы и скрещивают их между собой. Например, черно-пеструю молочную корову, раньше распространенную в нашем регионе, скрестили с датским джерсейским быком, чтобы повысить жирность молока. А их потомство скрестили затем с голштинской породой, чтобы повысить производительность. Хотели вывести новую породу крупного рогатого скота.

Даешь социалистическую корову. Плодовитую, выносливую и живучую. Поймаем разом трех зайцев. Тугое вымя, сильные мышцы. Несколько лет откорма с прицелом на молоко. И совершенная корова двойного направления продуктивности готова! Несущая яйца шерстно-молочная свиноматка.

– Культура берет начало от культивирования! От скотоводства и земледелия. Запишите это себе. А домашние животные – это культурные ценности. Живые памятники. Если порода вымрет, она будет утрачена навсегда. В отличие от зданий. Здания всегда можно восстановить, если сохранились чертежи.

Она любила ходить во дворец. Там было так светло. Свет лился щедро, по-настоящему аристократично. Белый мрамор. Тонированные медью стекла. И прекрасный ресторан на третьем этаже. Деревянные стулья с мягкими сиденьями, столики на четверых. Официанты все в одинаковой одежде, настоящей униформе. Когда-нибудь его восстановят. А вот коровы ее детства, черно-пестрые молочные коровы, вскоре исчезнут. Осталось совсем немного замороженной спермы. Генофонд израсходован. Скрещивать больше некого.

– Пород двойного направления продуктивности больше не существует. Сегодня на пастбищах встречаются только голштинские коровы. Они производят лишь молоко. Настоящие коровы-рекордсменки.

Разделение труда теперь повсюду. Даже коровы стали узкоспециализированными.

Но класс уже потерял нить. Чуть посложнее – и они уже не справляются.

Как всегда, поднялась одна рука.

– Да, Анника?

– Коровы же даже больше не спариваются по-настоящему, так ведь?

Тон выдал ее. Вопрос был риторическим. Она знала. Знала ответ, просто хотела заработать еще один бонус.

– Анника, коровы в принципе не спариваются.

Самки прыгают друг на друга максимум для того, чтобы показать быку, что они готовы к спариванию.

– Так что, Анника, как правильно сформулировать вопрос?

Наморщила лоб. Открыла рот. Вот так-то. Ей было неловко.

– Э-э-э… Я имею в виду, конечно, крупный рогатый скот. Они же больше не спариваются по-настоящему.

– Нет.

Становится все интереснее.

– Сегодня вольная случка практически не применяется. Транспортировать быков на место слишком дорого. Коров оплодотворяет техник-осеменатор, используя замороженную сперму.

– Коровотрах.

Тонкий голосок с последнего ряда. Фердинанд. Значит, теперь и его настигло. Медленно пройти в конец класса, прямо к нему.

– Нет… Бык с рюкзаком!

Он ведь не виноват. Как только половые железы начинают функционировать, возникает потребность в сексе. А если ее невозможно удовлетворить, она прокладывает себе путь вербальным способом.

По проходу назад к доске.

– Правой рукой техник через анальное отверстие находит маточный зев коровы, в то же время левой рукой он осторожно продвигает шприц со спермой по влагалищу в направлении матки.

Она показала, как это происходит. Несколько намекающих движений. Оплодотворение – это ремесло. А роды – это работа.

Девочки слушали с отвращением. Мальчики – с недоверием.

Вот оно – настоящее просвещение. А не вся эта глупая болтовня о прелюдии, и слиянии, тел. Ласки, эрекция, семяизвержение. Строение и. функции, половых органов, эрогенные зоны. Гигиена, заболевания, контрацепция. Сексуальность – это функция человеческого организма, пубертатный период – фаза ее развития. Койка – ячейка общества.

– Для получения спермы быка-производителя трижды в неделю отводят в манеж для садки. Его ведут при помощи палки-водила, прикрепленной к кольцу в носу.

Кевин не подал вида. Молодец. Хорошо справляется. Даже ноздри не раздулись.

– В манеже находится подставной партнер для садки. Спокойное животное, на которое бык несколько раз вскакивает. Но это не корова, а бык.

Для коров это слишком опасно. Могут крестец сломать. А быку это ничем не грозит. Племенные быки все равно вскакивают на все, что хотя бы отдаленно напоминает круп. Даже на чучело на колесах, если поместить его на нужную высоту.

– Два, три холостых прыжка необходимы быку для стимуляции и высвобождения пениса. Его берет техник и вводит в искусственную вагину.

Подогретая резиновая поверхность, нужная температура, оптимальное давление, немедленная эякуляция. Это суперпроизводители. И заработки, там что надо. По-настоящему ценных племенных животных мало. Остальных отправляют на скотобойню.

– Сперму разжижают в сотни раз, замораживают и отправляют в разные концы света. Одной эякуляции достаточно более чем для сотни осеменений. Это эффективная эксплуатация цепочки ключевых раздражителей.

Обнимательный рефлекс. Тактильное стимулирование благодаря холостым прыжкам, когда голова и грудина соприкасаются, со спиной стоящего быка. И кульминация – совокупительный рефлекс.

– Чувства для этого не нужны. Все происходит автоматически.

Смотрят ошарашенно. Да, мы много чего не контролируем. Думаешь, это настоящие чувства, а на самом деле – реакция на ключевые раздражители. Икота, например, жидкость, которая при зевании непроизвольно брызжет из глотки, или активация каких-нибудь желез, или неактивация. Функционирующие машины. Гормональные колебания. Химические реакции. Сохранение вида. Процесс родов – это не что иное, как управляемое гормонами разделение матери и ребенка.

– Они голубые, что ли?

Пауль. Сказать, что он ухмыляется – ничего не сказать.

– Сам ты голубой.

Кевин, конечно.

В новом учебном плане гомосексуализм назван одним из вариантов сексуальной функции. Как будто половой жизни нужны варианты!

– При размножении человека наследственная информация передается следующему поколению только одним путем. Вспомните инфузорию-туфельку! Как это происходит у нее? Двумя путями. Бесполым поперечным делением. И продольным делением, при котором одноклеточные располагаются рядом друг с другом и через цитоплазматический мостик обмениваются крошечными ядрами клеток. Можно сказать, что инфузории-туфельки изобрели секс. А зачем он нужен? Чтобы освежить геном и исправить возможные ошибки. Рекомбинация! Генетическое многообразие! Это решающее преимущество. Девственное размножение и самооплодотворение годятся только для низших существ. Все более-менее сложные организмы размножаются половым путем.

Можно выключить свет. Уже достаточно светло.

– Важнейшей задачей всех организмов является зачатие как можно большего числа потомков. Главное – передать наследственную информацию.

От клетки к клетке, от поколения к поколению. Передача информации при помощи нитей нуклеиновой кислоты, макромолекул, которые стремятся любой ценой обеспечить свое дальнейшее существование. Телеграммы с описанием функций, отправленные будущим поколениям. Все живое хочет жить. Даже самоубийцы в последнее мгновение сожалеют о своем поступке.

Все-таки поразительно, что каждый вид порождает себе подобных. Что из быков получаются быки, а из пшеницы – пшеница. И что из похожего на личинку фетуса развивается живое существо, подобное своим производителям, будь то страус, улитка или человек. Вид – это половое сообщество. Инстинкт продолжения рода силен. Даже тигр и лев подчиняются ему в неволе и зачинают друг с другом бесплодные гибриды.

– Наличие анатомических различий между полами делает неизбежным их контакт: ключ должен войти в замочную скважину.

Прямая кишка – это все же не половой орган. Болезнь голубых. Все-таки это умнейший из всех вирусов. Его тактика прямо-таки гениальна. Нападает именно на иммунную систему, которая как раз и призвана защищать тело от инфекции. Триллер. В постели с врагом. Это логично: вместе с сексуальностью в мир пришла смерть. Специально для уроков она училась натягивать презервативы на черенки метел. Резину на дерево. Сегодня она могла воспроизвести эту манипуляцию с поразительной сноровкой. Сама она никогда ничего такого не использовала. Да и зачем? Раньше она принимала таблетки. А с какого-то момента в этом уже не было необходимости… Это же все гормоны, они отравляют грунтовые воды и делают мужчин женоподобными.

– А теперь откройте учебники, страница восемьдесят девять, задание двенадцать. Том, читайте.

Анника надулась. Упряжная лошадка обиделась.

– Определи, какое из следующих изменений…

Что он так спотыкается.

– …признаков является му-та-ци-ей…

Трудное слово.

– …а какое – модификацией…

Да уж, какие тут навыки чтения.

– …и обоснуй свое решение.

И почему это учебник обращается к ним на «ты»?

– Спасибо. Теперь каждый самостоятельно. Решения запишите в тетрадь.

Веснушки, зимний мех животных, мускулы культуриста, морские свинки. Мутации или модификации? Генетическая программа или влияние окружающей среды? Внутренние изменения или внешние?

Восторженный писк.

– Ой, морские свинки.

Прозвучало искренне. При упоминании этих глупых грызунов всегда кто-нибудь принимается верещать. На этот раз Лаура.

Неестественно расположенные завитки. Ненормальные прядки. Бессмысленная селекция. Мутанты. Для них не предусмотрено места ни в одной экосистеме Земли. Клаудия получила морскую свинку на двенадцатый день рожденья. Подарок подруги. Хороша подруга. Это был шантаж. Фредди. Якобы самец. А потом Фредди начал толстеть и в конце концов родил двух детенышей. Не у всех млекопитающих пол определяется так легко, как у человека. Но что можно ожидать от животных, у которых не поймешь – где перед, где зад? К счастью, все потомство было женского пола. Эти существа уже через три недели становятся половозрелыми и не знают табу на инцест. Фредди был бежевым с темно-коричневыми пятнами. Типовое исполнение. Малыши демонстрировали еще несколько признаков, ослабленных селекцией. Светлые прядки. Темный мех сзади, длинные, напоминающие шлейф локоны, в которых запутывались комочки кала. Эта вонь. Загаженная детская. К счастью, Фредди скоро умер от опухоли мозга. Они похоронили его за высоткой у гаражей. Малышей раздали.

Ребенок и домашнее животное. Ничего хорошего от этого не жди. Дарить детям питомцев, значит, особо коварно издеваться над животными. Какое там развитие социальной компетенции? Речь идет о жизни и смерти. Животное целиком и полностью отдано на откуп ребенку. А дети вовсе не невинные существа. При всей любви к ним. И никогда такими не были. Они непритворно честные, непритворно брутальные. Как природа. Животное обречено, рано или поздно. В большинстве случаев рано. Улетевшие волнистые попугайчики. Хомяки, раздавленные сильными детскими ручонками. Остатки меха в трупном окоченении. А потом этот ор. Игрушка сломалась. Траур выглядит иначе. Околевшие аквариумные рыбки на ковровом покрытии. Мухи с выдернутыми лапками. Четвертованные лягушки. Об этом в газетах не пишут. Зато пишут о пожирающих младенцев ротвейлерах. Хотя это же совершенно естественно. Охотничий инстинкт. А что им осталось от природы, от инстинктов? Что их тащат на поводке. Осипший лай в ночи.