Чтение онлайн

Сегодня ученики рано собрались на остановке. Булочная. за углом приказала долго жить. Теперь потратить карманные деньги рядом со школой можно только в автомате с сигаретами на Штайнштрассе.

Мальчики вяло тыкали пальцами в мобильники, девочки раскачивались под музыку в наушниках и вели себя тихо. Даже Эллен оставили в покое, и она погрузилась в чтение. Куда ни посмотришь – ни одной машины. Посреди недели, как в воскресенье. А вот Эрики не было.

Где же она? Инга Ломарк встала таким образом, чтобы видеть и город, и дорогу к школе. Видеть вал, улицу, ведущую к Марктплац. Ничего. Промах. Приехал автобус. Все вошли. Даже не подрались. Глупое лицо водителя. Она еще раз оглянулась.

– Поезжайте. Я кое-что забыла.

Двери закрылись.

Автобус уехал. Без нее.

Удивленное лицо Дженнифер за стеклом… Ну и что теперь? И в самом, деле, холодно. И так темно. Ноябрьская погода. Перейти улицу.

В школьном коридоре темно. Занятия закончились. А курсы в народном университете еще не начались. Таинственная тишина. Железные прутья перил, решетка, вверх по лестнице. Рука на перилах. Камни подоконников, влитые в бетон.

Она тогда пошла одна. Ни с кем не стала советоваться. А у кого ей было спрашивать совета? История с Ханфридом закончилась. А Вольфганга это не касалось. Женская проблема. Маленькое хирургическое вмешательство и ночевка в больнице. У него и так голова была забита. Беспокойное это было время. Границы открыли. Деньги новые. Десятилетиями поддерживали растениеводство. Теперь пришла расплата. Восстание животноводов. Никто не знал, что будет дальше. Но все утверждали, что знают. Сначала говорили, что построят новую ферму для молочного скота. И что вскоре перейдут на кормление, направленное на повышение удоев. Врач считал, что уже поздно. Но потом все-таки согласился сделать. Тогда еще действовали переходные правила. Привлекательный мужчина, хоть и лысый. Точно не местный. Редкие волосы торчали, как короткие электропровода. Сестра побрила ей лобок и держала ее за руку. Пока не подействовал наркоз. Первое, что она увидела после пробуждения, – молочное стекло больничного окна. Ребристое стекло двери. Как в кухонной двери ее родителей. Вуаль паутины. Тонкие пергаментные страницы фотоальбомов. Приходит лягушка в молочный магазин. Продавщица спрашивает: «Ну, лягушонок, чего ты хочешь?» Лягушка отвечает: «Квас». Клаудия всегда смеялась. В детстве. И даже когда выросла. Ее любимая шутка. Интересно, мелочные магазины еще существуют? Тогда, наверное, еще существовали. Молокозаводы закрылись. Проснулись – и не знают, куда молоко девать. В школе все пили колу. А когда они после пастбищного периода как всегда захотели сдать коров на мясо, оказалось, что скотобойни тоже больше нет. И мест в зимнем хлеву тоже. Они просто не знали, куда деть коров. Залетные торговцы скупили их по смешным ценам. Молоко вылили на пашню. Второго ребенка ей было не потянуть. У Клаудии был переходный возраст. А Вольфганг боролся за свое рабочее место. Чтобы давать молоко, корове нужно родить теленка. Лишь корова, дающая молоко, считается настоящей коровой. И только женщина, родившая ребенка, считается настоящей женщиной. Антитела. Неправильный резус-фактор. Просто несовместимость. Она родила Клаудию и выкормила. Исполнила свой долг. Что еще она могла сделать? Грудное вскармливание было невозможно. Молока у нее не было. Волосы на лобке быстро отрасли. Удивительно, на некоторых частях тела они не растут больше определенной длины. Генетическая программа.

Как холодно вдруг стало, озноб по плечам, мурашки по голове. Но это нормально. Реликт доисторических времен, когда человек еще имел волосяной покров. Со вставшими дыбом волосами человек казался сильнее при встрече с врагом. Врага не было. Все было хорошо. Что есть норма? Иногда правило – это исключение. Бесцветковые растения, девственное размножение у тлей. Не умеющие летать птицы. Она может развестись. Странно, что ей раньше не приходило это в голову.

Какой-то стук. Дверь открыта. Уборщица поднимает стулья на парты. Странно, они все еще надевают эти фартуки, из дедерона. Воск для натирания пола. Воняет хуже, чем. масляная кислота.

Она не сразу обратила внимание на Ханфрида. Гражданская инициатива. Первый по-настоящему добровольный субботник. Вольфганг в нем не участвовал. Ему было неловко. Они убирали мусор из золлей и сажали деревья на полевой дороге за новостройкой. Посадки вдоль поля. Ганс сначала был там. Клаудия тоже. Вместе с тощими, как щепки, детьми пастора.

Ханфрид постоянно подвозил деревья. Дички. Клен полевой, буки, каштаны. От лесника. Иногда она ездила с ним. Ей не приходило в голову, что беременность еще возможна. Забыла, что еще может иметь детей. У Клаудии уже была менструация. Цикл созревания яйцеклетки. Не это уже не касалось. Собственно, она поняла это позже. Когда перед рентгеном должна была подписать бумагу, что не беременна. Прерывание, как будто беременность можно потом продолжить. Родить этого ребенка в другой раз. Она потеряла обоих детей. И нерожденного, и рожденного. Глупости. Об этом даже думать нельзя. Деревья уже давно выкорчевали.

Может быть, она забеременела, потому что поцеловала руку той статуи. В Испании. Коста-Брава. Первое по-настоящему зарубежное путешествие. Монастырь в горах. Поклонение Черной Богоматери. Здоровью и плодородию. Не то чтобы она во что-то такое верила. Материнская любовь – это гормон. Миф. Тучная богиня голодной эпохи, старше, чем земледелие. Венера Виллендорфская. Приземистое тело из известняка, огромные обвислые груди над толстым материнским животом, мощный зад. Вместо лица маленькие завитки. Плодородие в чистом виде.

Дверь в кабинет директора открыта. Секретарша работает только полдня. Но вообще, ее никогда нет. Теперь на ее месте сидел Каттнер.

– Ломарк? А ты почему еще здесь?

– Кое-что забыла.

Вот опять. Как будто ей есть что скрывать.

– Что забыла?

Воспользоваться его же тактикой. Отвечать вопросом на вопрос.

– А ты?

– Кроссворд решаю.

Он поднял газету.

– Бог царства мертвых в египетской мифологии. Это вопрос?

– Австрийская актриса. Тринадцать букв.

Ни малейшего понятия.

– Ну хорошо. Что еще тут есть? Подожди-ка. А, вот это просто. Первый человек.

– Обезьяна.

Вырвалось автоматически. Рефлекторно.

Каттнер прыснул:

– Обезьяна. Ну ты даешь.

Он отъехал на стуле от стола и закинул голову назад.

Теперь она вспомнила правильный ответ.

– Обезьяна! Обезьяна! Обезьяна! – Он и не собирался успокаиваться. – Ломарк, за это ты получишь бонус.

Приглашающий жест.

– Садись-ка.

Стул неудобный.

Каттнер снова подъехал к письменному столу.

– Я так и так хотел с тобой поговорить.

Вечно эти нарочитые паузы.

– Значит, так, химия скоро переберется к тебе в кабинет, не удивляйся.

– С какой это стати?

– Понимаешь, креативным курсам нужно помещение с раковиной. Что-то там. с красками связано. А Шваннеке их не пускает. Можешь себе представить. Да и вообще, биология и химия, одного поля ягоды.

Химия молчит, биология разговаривает. Химия ей всегда давалась с трудом. Цикл лимонной кислоты. Цепь переноса электронов. Может, ей и не хватает химии. Но только не в ее кабинете. Достаточно того, что на школьном дворе воняет.

– До сих пор еще ни один атом не разглядели под микроскопом.

Так всегда говорил ее руководитель семинара.

– Уже разглядели, ты что, не знаешь? – Сделал вид, что сильно удивлен. – Теперь молекулы можно изучать при помощи электронного микроскопа.

Ах да, верно. Она где-то читала об этом.

– Ничего страшного. У меня с химией тоже было плохо. Не мог понять, где модель, а где действительность. – Панибратская ухмылка. – У меня выше тройки не было. Но что это значит? Три значит удовлетворительно. А что может быть лучше удовлетворения? – Он это почти пропел. – Правда?

– Я уже давно не была на курсах повышения квалификации.

Последний раз лет десять назад.

– Инга, пойми. Овчинка выделки не стоит.

– А кто сегодня во всеуслышание заявил, что учиться нужно всю жизнь?

– Так и учись. Никто не сомневается в твоем профессионализме. Но девяносто процентов учителей в нашей федеральной земле старше сорока лет. Как ты думаешь, что это означает?

– Большой опыт.

– Мы слишком возрастные. Конечно, за стариками будущее. Хотя бы с точки зрения экономики. Единственный растущий, рынок. А с биологической точки зрения сегодняшние шестидесятилетние моложе, чем сорокалетние двадцать лет назад.

Оппортунист.

– Но ты же знаешь, борьба за существование. Ты же в этом разбираешься. Немного свежей крови нам не помешает. Выживают сильнейшие!

Он погладил живот.

– Понимаешь, пока не ясно, что с нами со всеми будет, то есть со мной-то ясно, неясно, что с вами будет через четыре года. Неплохо было бы заранее поискать себе другое поле деятельности.

К чему он клонит?

– Например, в Нойбранденбурге.

О чем это он?

– Специализацию ты в этом случае, конечно, сохранишь.

Специализация. При чем здесь это? О чем он говорит?

– Или, – он набрал воздуха, – или ты останешься здесь, в городе.

– В общеобразовательной школе?

Ни за какие коврижки. Это шантаж.

– Нет-нет. У них тоже нет вакансий. Я имею в виду нечто гораздо лучшее, можно вернуться назад, к самым корням. Пойми, ты можешь начать все сначала.

Бессмыслица какая-то.

– В начальной школе!

Он что, с ума сошел? Сейчас все разъяснится. Ей нечего опасаться. Умное животное выждет.

– И что мне, позволь спросить, преподавать в начальной школе?

Как он может? Не его это дело решать кадровые вопросы.

– Ну, окружающий мир. Это же твое. Лес, дом, человек. Измерять температуру. Наблюдать за облаками. В лес по грибы. Ты сможешь создать базу, которой тебе сейчас так не хватает. Я имею в виду, ты же для этого стала учителем. Чтобы детей учить.

Ну, уж точно не поэтому.

– Ты знаешь, пособие по безработице платят два года. Есть другие аналогичные занятия, только гораздо менее приятные – надзор за трудновоспитуемыми, например. Ночные дежурства в психушке. Посменная работа в детском доме.

Ему с ней не справиться. Социалистическая личность формируется, прежде всего, трудом. Служба по уставу. Китайские фабричные рабочие спрыгнули с высоток, когда их уволили. Отец семейства убил всю семью, когда потерял работу. Долги, которые никогда не погасить. Разве детские дома еще существуют? Человек – это самое большое полезное животное. Без работы нет жизни. Почему она стала учителем?

– Но все это дело будущего. Пока ты, конечно, останешься здесь. Это так, просто мысли вслух.

Чтобы карась не дремал. Потому что родители сказали, что ей это подходит. Потому что надо было указать профессию, чтобы перейти в Расширенную школу верхней ступени. Потому что дети рождаются и учителя будут нужны. Всегда. По крайней мере, так было раньше.

– Но что, собственно, с тобой происходит? Твою машину, наверное, уже давно починили. Почему ты все еще ездишь на автобусе?

– Из-за экологии.

Наморщил лоб. Не верит ни единому слову.

– Ты плохо выглядишь, Ломарк. Я беспокоюсь о тебе. Ты выглядишь замотанной. Уставшей. Расслабься. Запишись на какие-нибудь курсы. В бывшем кабинете русского языка в три тридцать будут курсы по изготовлению украшений. Подожди, я посмотрю.

Выудил из стопки, лист желтой бумаги с расписанием.

Нужно немедленно уйти. Бессмысленно оставаться здесь и. позволять этому директору цирка унижать себя. Следующий автобус только в шесть. С завтрашнего дня она снова будет ездить на машине. Почему она еще здесь?

Каттнер смотрел на нее с вызовом.

Ее обессиленное тело. Страшно тяжелая голова. Мозг – гигантский пожиратель энергии. Асцидии, беспозвоночные оболочники, просто избавляются от него, после того как вырастут и станут оседлыми. У медуз тоже нет мозга. Они прекрасно живут с нервной сетью. Эта голова. Слишком велика уже при рождении. Человек рождается не так легко, как теленок. Все из-за этого огромного мозга. Склад знаний невероятного размера, как рога гигантского оленя ледникового периода, бивни мамонта, длинные клыки саблезубого тигра. Злой рок. Тупик. Когда-нибудь. Какая от этого польза? Это нагромождение знаний. То, что мы знаем, и то, что пока еще не знаем, и все то, что узнаем в будущем. Недисциплинированные сорняки. Тут не поможет никакое повышение квалификации. За этим не поспеть. Все становится только сложнее и запутаннее. Еще так много неисследованного. В биологии еще масса нерешенных вопросов. Запутанные, непонятные отношения между видами. Некоторые гипотезы считаются сегодня истинными, а будущие опыты, возможно, покажут их ошибочность. Надо же, они думают, что тайна жизни – это роман. Только потому, что ее алфавит состоит из четырех букв. Что такое эти романы? Иллюстрации к мировоззрению. Строительные планы расшифровали, но ничего не поняли. Тайнопись. Отдельные элементы, из которых иногда получается слово, жемчужины на хромосомной цепи. Жемчуг перед свиньями. Если организм действительно раб своих генов, то его хозяина в любом. случае невозможно понять. Чего там только нет на этой ДНК. А уж тем. более на РНК. Транскрипты неизвестных функций, временно отложенные в сторону псевдогены. Довески и промежутки… Неиспользуемые, ненужные куски информации. Даже у однояйцевых близнецов интеллект распределяется не поровну. С точки зрения генетики на протяжении жизни мы нетождественны даже самим себе. Учебники приходится переписывать, делать их все более объемными, потому что знаний все прибавляется. Совершаются новые открытия. Но нет их понимания. Разум тоже не делает нас умнее. Он втиснут в кольчугу каузальной цепи. «Я» – нейронная иллюзия, по-настоящему дорогое мультимедийное шоу. Нужно быть животным. Настоящим животным. Отказаться от сознания, оно только сковывает волю. Животные всегда знают, что делать. Вернее, им и не нужно знать. В момент опасности ящерица отбрасывает хвост. Нужно просто избавляться от ненужного балласта. А человек вечно размышляет, что ему делать дальше, как лучше поступить. Животные знают свои потребности, у них есть инстинкт. Голодные или сытые, уставшие или бодрые, испуганные или готовые к спариванию. Они просто действуют. Следуют за стадом, плывут на нерест против течения, ложатся, позевывая, на солнышке или в тени, в зависимости от обстоятельств. Наедают себе жировой слой. Впадают в зимнюю спячку.

Каттнер включил настольную лампу. Уже стемнело. Свет падает ему на губы. Глаза в тени. Куда подевался ее инстинкт? Как она попала сюда? Где тот хвост, который ей нужно сейчас отбросить?

Солнце поднялось над лесом и теперь сияло, освещая все вокруг ясным и безмятежным светом: цветущие вербные сережки и терн в белую крапинку, ярко-желтые форсайтии и зеленые ветки тоненьких березок. Последние несколько дней без перерыва шел дождь. Но сегодня утром небо было ярко-синим и почти безоблачным. Оно отражалось в лужах влажных лугов. Лужи были огромными, величиной с озера. Приближалась Пасха. Через неделю начнутся каникулы. Десять свободных дней. Самое время. Как тихо, умиротворенно. Машин почти нет. Нет и учеников на обочине. Автобус давно прошел. Осиротевшие остановки. Как будто пустуют уже много лет.

Стекло опускалось с трудом. Когда-нибудь ей все-таки придется купить новую машину. Но Вольфганг только что приобрел новый инкубаторный аппарат. Туда умещается сорок яиц. Сезон насиживания уже начался. Свежо, но солнце уже припекает. День сегодня будет теплым. Мягкий западный ветер. Весна. Погода почти летняя. Даже липы уже набили почки. Земля в лесу – в белую крапинку от ветреницы дубравной. Ослепительно зеленые ясени, даже с голубизной. Темный силуэт на светлом фоне. Кто-то топает по полю, скрестив руки за спиной. Наклонившись вперед, короткими шагами, будто борется с ветром. Она убрала ногу с педали газа. Рядом с человеком крутится какой-то маленький рыжеватый зверек. Хвост торчит вертикально, на конце загнут, для удержания баланса при прыжке. Это может быть только кошка. Ганс. Теперь она его узнала. Это Ганс. И Элизабет. Снует по траве и время от времени, совершает прыжки, чтобы, не отстать от него. Эти. двое нашли друг друга.

Ганс прав, так и надо. Ведь ты все время в напряжении – от каникул до каникул. Десять дней без этой уставшей банды. Десять дней в полном, твоем распоряжении. Только сад. Дом. Ну и Ганс, конечно. Ежедневные разговоры у забора. Собственно, лишь он нашел свое место в жизни. У себя дома, в своей норе, с двумя уличными термометрами и прогнозом погоды, который придавал его жизни ритм и смысл. Существование пенсионера. Кошмар вообще-то. Ей надо уехать. К ивенакским дубам. Они такие же старые, как калифорнийские секвойядендроны, по меньшей мере. Если не старше. К меловым скалам или кремниевым полям. Погулять по побережью. Это же совсем недалеко. Заповедник с ланями. Их мех в белую крапинку.

Откуда там впереди автобус? Посреди улицы. В белую и голубую полосу, с черными тонированными стеклами. И правда, школьный автобус. Очевидно, сломался. Дети стоят на улице. Разноцветные анораки в кювете. На поле Кевин сотоварищи. Производят абсолютно довольное впечатление. Конечно. Наконец хоть что-то случилось. Несколько девочек даже прыгают в резиночку. Шумная возня. Посреди всего этого привычно высокомерная физиономия Марии Шлихтер. Водитель бегает вокруг автобуса, прижимая к уху мобильный телефон. Эллен рядом с ним. Вот он открывает какую-то крышку и сует голову внутрь. А вот Дженнифер. Подходит ближе и машет ей, хочет что-то сказать. Наконец-то встречная полоса освободилась. Прибавить скорость и обогнать.

День пропал. Половина опоздает. Но необходимый материал они все равно пройдут, с эволюцией нужно закончить до Троицы. Затем повторение пройденного и обзор будущих тем. Просто катастрофа, что упразднили централизованный учебный план. Сегодня у каждой федеральной земли, свои учебники и свои выпускные экзамены. Неверно понятая гибкость. Как будто в Баварии действуют иные законы природы. Нервная система ведь тоже центральная. Это не настоящая свобода. Каждый творит что хочет. Раньше с материалом можно было отстать самое большее на две недели. Но это не много, всегда можно нагнать. Сегодня, если ребенок переезжает, то он пропал. Хотя он пропал в любом случае. Просто счастье, что она снова на машине. Раньше она ездила автостопом даже до Исполиновых гор. Сегодня так больше никто не путешествует. Не хватало только застрять там вместе со всей этой бандой. Вынужденный поход. А ведь она когда-то даже хотела, чтобы случилась авария. Чрезвычайная ситуация. Устойчивое положение на левом боку. Угроза жизни. Но там, очевидно, никто не пострадал. Кареты «скорой помощи» не было, не было характерного воя сирен. Ничего не случилось. А если и случилось, то какой-нибудь пустяк. Ободранное колено. До свадьбы заживет. Умереть не так-то просто. Так говорил отец. Какое там. Сам-то он просто упал. Не довелось ему всего этого пережить. Так называемую мирную революцию. Прочь от света. Когда «скорая помощь» наконец приехала, все уже было кончено. А вот мать наоборот. Угасала постепенно, в течение долгих лет. Как будто умирала и за него тоже. Задним числом, в двойной дозировке. Эти ее разговоры. Когда меня не будет. Шантаж это был. Уловка, чтобы ей возразили. Странно, какими покладистыми все становятся в старости. Побочное действие страха смерти. Внезапно начинают сожалеть о том, в чем годами не сомневались. Ломаются на последних метрах, трусят. Лишь потому, что тело постепенно отказывается служить. Дряблые руки. Кожа как пергамент.

Вот и следующая остановка. Саския и несколько мальчиков из общеобразовательной школы. В наушниках. Руки в карманах брюк. Заказали и не забрали. Долго им. тут придется дожидаться. Черная дощатая будка позади них напоминает огромную собачью конуру. Животные на привязи. Да, именно так, животные. Могут передвигаться, лишь насколько позволяет цепь. Радиус предопределен. И в пространстве, и во времени. День за днем. Песок, утоптанный от долгого ожидания. Разрытые ямы. Закопанные кости.

Вот и перекресток. Желтая стрела дорожного знака указывает в лес. Включить поворотник. Притормозить. Повернуть. Дорога очень тенистая. Холодный воздух. Закрыть окно. Ели. Желтые иголки на лесном грунте. Стволы на черном фоне. Рука у глаз. Навстречу никого. Бежать. Вперед, в атаку. Несколько домов. Асфальт пришел в негодность. В ямах еще стоит дождевая вода. Снова деревенский двор. Продается. Булыжная мостовая. Последняя деревня. Низкие изгороди, задернутые шторы. Никого. Вот и она. Она и правда была там. Конечно. Где же ей еще быть? Наклонилась к окну.

Открыть дверь.

– Садитесь. Автобус сломался.

Она села, пристроила рюкзак между коленями, закрыла дверь, вытянула ремень, пристегнулась. Мотор заревел. Слишком сильно нажала на газ. Эрика даже не повернула головы. Не сказала ни слова. Родимое пятно. У воротника наружу вылезла подкладка синей ветровки. Красноватые пятна на голой шее. Бледная кожа головы просвечивает сквозь каштановые волосы. Слышно только урчание мотора.

Вся эта ерунда в бардачке, в лотке между сиденьями. Как будто что-то из того, что там лежит, может ее выдать. Как будто она черт знает что собирается с ней сделать. Там только визитная карточка Вольфганга, толстая связка ее ключей, несколько леденцов от кашля. Со вкусом облепихи. Совращение малолетних. Включить радио? Нет, лучше не надо. Только отвлекает. Свежий воздух. Снова немного приоткрыть окно. Вдохнуть воздуха. Так лучше. За окном несколько отдельно стоящих деревьев на полях.

– Это впадины ледникового периода.

Есть! Наконец-то она повернулась. Теперь она принадлежит ей.

– Группы деревьев на полях, эти заболоченные низины родом еще из ледникового периода. Они остались, после того как ледники ушли. Эти дыры в земле образовались, когда таяли глыбы льда, порой это даже целые подземные пещеры. В прежние времена, когда здесь было сельскохозяйственное производственное товарищество, впадины все время пытались засыпать, чтобы техника могла проходить беспрепятственно. Но они каждый раз снова наполнялись водой. Они очень глубокие, до самой мерзлоты. Их просто невозможно осушить. Очень важные биотопы, кстати.

Эрика сделала вид, что чешет голень, беззаботно, как ребенок. Бесстыжая. Интересно, а женская педофилия вообще существует?

– Вы когда-нибудь видели детеныша косули? В дикой природе?

Теперь Эрика демонстративно смотрела в окно.

– Нет, а что?

Наконец-то ответила.

– Как-то в детстве я увидела в такой вот группе деревьев детеныша косули. В кустарнике под охотничьей вышкой. Мы смотрели прямо в глаза друг другу, детеныш косули и я. Он был очень красивый, стоял так близко, что можно было дотронуться, примерно в полуметре. Достаточно было руку протянуть, чтобы его погладить. Рыжий мех, белые пятнышки. Но я дотрагиваться, конечно, не стала. Вы, наверное, знаете: мать его тогда бы не приняла. Из-за чужого запаха.