Шрифт:
1
Бренди абсолютно необходимо в воскресные вечера, когда сестра Игнациус собственноручно готовит и подает отцу Ньюберри «настоящий ужин», который в этом районе Висконсина, как правило, сводится к мясу, сваренному в консервированном сливочном супе.
Формы варьируются по усмотрению доброй сестры – иногда круглые фрикадельки, иногда просто плоский кусок, в одном памятном случае рулеты, которые в кастрюле возмутительно напоминали отрезанные пенисы, – но основные ингредиенты и последующее несварение неизменны.
Отец Ньюберри давно признал бесполезными понижающие кислотность средства. Помогает лишь бренди, быстро повергая его в благословенный сон, в счастливое забытье, пока желудок борется с демонами услужливой сестры Игнациус.
Именно в ту воскресную ночь демоны чрезвычайно умножились. В приливе кулинарной фантазии сестра потушила мясо бог весть в каком количестве разнообразных супов в банках. В ответ на просьбу перечислить составляющие изощренного эксперимента по-детски захихикала и закрыла рот на воображаемый замок.
– А, секрет фирмы, – с усилием улыбнулся отец Ньюберри в ее розовое лицо, сильно опасаясь, как бы из океана маслянистой жидкости, где тонуло мясо, не вынырнул какой-нибудь моллюск.
Высокий стакан для сока вторично наполнился бренди – беспрецедентный случай, – и отец Ньюберри быстро заснул в кресле перед телевизором. Когда он снова открыл глаза, по экрану с шипением бежала рябь, часы показывали пять утра.
Направившись к окну, чтобы выключить лампу, он увидел на церковной стоянке заиндевевший автомобиль и мгновенно его опознал. «Форд-фолкен» неизвестного возраста, медленно погибающий от злокачественной ржавчины, которая неукротимо разъедает старые машины в штате, где дороги принято солить точно так, как еду при готовке.
В минуту слабости хотелось одного – нырнуть в теплую постель, притвориться, будто он вообще не видел никакого автомобиля. Впрочем, это желание было его единственным прегрешением, ибо отец Ньюберри уже шагнул к двери, плотней запахнув на страдающем животе длинную вязаную кофту, прежде чем выйти в холодное темное октябрьское утро.
Церковь старая, почти протестантская по своей строгости, поскольку висконсинские деревенские католики относятся ко всякому великолепию с большой подозрительностью. Пресвятая Дева сверкает пластмассовым глянцем, нечестиво напоминая манекены в витринах Дома моделей Фриды на Мейн-стрит, а единственный цветной витраж непривычно находится на северной стороне, где солнечные лучи никогда не зажигают его алмазным блеском, способным оскорбить верующих.
Глухой городишко в глухом церковном приходе в глухом штате, думал отец Ньюберри, тоскуя по Калифорнии своей юности, почти сорок лет назад, вновь и вновь приходя к заключению, что всех дурных священников ссылают в Висконсин.
Джон и Мэри Клейнфельдт стояли на коленях за церковной скамьей в среднем ряду, опустив голову на скрещенные руки, застыв в благоговении, в котором отец всегда видел почти одержимость. Пожилая супружеская пара часто заходит в церковь в неурочный час. Иногда кажется, будто Клейнфельдты предпочитают одиночество обществу других прихожан, уверенные, что те погрязли в грехе. Но насколько известно, они никогда не являлись в такую рань.
Поспешное возвращение в теплый дом не избавит от неприятностей, и отец Ньюберри твердо намерился выяснить, что привело их сегодня сюда, заранее зная ответ.
Вздохнув, он медленно зашагал по проходу, неохотно побуждаемый чувством долга и добросердечием. «Доброе утро, Джон. Доброе утро, Мэри. Что еще случилось?» – спросит он. И услышит в ответ, что в общине обнаружен очередной извращенец – либо мужчина со слишком длинными ресницами, либо женщина со слишком низким голосом. Для супругов Клейнфельдт доказательств вполне достаточно.
Не просто гомофобия, а убежденный крестовый поход против того, что они называют «мерзостью перед Господом», а отец Ньюберри, слушая их беспрекословные обвинения, неизменно огорчается и почему-то чувствует себя замаранным.
Боже, молился он, подбираясь к среднему ряду, пусть на этот раз будет что-то другое. В конце концов, я уже претерпел наказание, съев мясо, приготовленное доброй сестрой Игнациус.
И действительно, вышло нечто другое. Проблему Джона и Мэри Клейнфельдт составляло в то утро не предполагаемое присутствие гомосексуалистов в приходе, а несомненное присутствие крошечных аккуратных пулевых отверстий в их собственных затылках.
2
За пять лет, прошедших с тех пор, как шериф Майкл Холлоран пришпилил звезду на грудь, это не первое убийство в округе Кингсфорд. Разбросай по северным сельским районам Висконсина несколько тысяч жителей, вооружи добрую половину охотничьими ружьями и ножами, открой сотню баров – и со временем кто-нибудь поубивает друг друга. Такова жизнь.
Впрочем, убийства случаются редко, чаще всего в беспамятстве, когда голова идет кругом: драки в барах, семейные скандалы, иногда сомнительные несчастные случаи. Вспомнить хоть заявление Гарри Патровски, будто бы он убил свою мать через кухонное окно, приняв ее за оленя.
Но застреленные в церкви пожилые супруги? Это уже нечто другое, бессмысленное и зловещее, немыслимое в маленьком городке, где дети после наступления темноты играют на улице, никто не запирает дверей, а по Мейн-стрит по-прежнему грохочут по направлению к мельнице набитые кукурузой фургоны. Черт возьми, половина округа считает, что у выкурившего косячок рука отсохнет по локоть, и до сих пор приходится ездить за девяносто миль к юго-востоку в Грин-Бей, чтобы посмотреть кино, на которое дети не допускаются.
Это убийство все меняет.
Четыре-пять патрульных машин третьей смены уже стояли у церкви Святого Луки, куда к шести часам утра прибыл Холлоран.
«Потрясающе, – подумал он. – На дороге остался единственный патруль на восемьсот с лишним квадратных миль». Заметил громоздкий синий универсал дока Хэнсона, втиснувшийся между двумя полицейскими автомобилями, а дальше в углу старый «форд-фолкен» за зловещей желтой лентой, ограждающей место преступления.
Помощник шерифа Бонар Карлсон, выйдя из церкви, ждал на верхней ступеньке, затягивая ремень, которому никогда уже не суждено застегнуться на прежнюю дырку.