Чтение онлайн

– Бонар, кобура у тебя висит так низко, что придется вставать на колени, если вдруг когда-нибудь понадобится достать оружие.

– Все равно я его вынимаю быстрее тебя, – усмехнулся Бонар. Чистая правда. – Ну и видок у тебя в такую рань. Хорошо, что не в третьей работаешь, всех ребят распугал бы.

– Только скажи, что уже раскрыл дело, и я вернусь домой в постельку.

– По-моему, это отец Ньюберри. Сорок лет выслушивал исповеди, нюхал ладан, в один прекрасный день, бедолага, свихнулся, всадил пули в затылок двоим своим прихожанам.

– Обязательно сообщу ему твое мнение.

Бонар сунул пухлые руки в карманы куртки, выдохнул облачко пара и заговорил серьезно:

– Он ничего не слышал, ничего не видел. Заснул у телевизора после обеда, даже не знал, что Клейнфельдты тут. В пять часов в окно выглянул, увидал их машину. Пошел посмотреть, выяснить, не нужен ли им, обнаружил трупы, набрал 911, вот и вся история.

– Соседи?

– Опрашиваем.

– Что думаешь?

Не праздный вопрос. Пусть Бонар выглядит, говорит и действует как любой другой славный висконсинский парень, но мозги у него в голове шевелятся. Может бросить один взгляд на место преступления и сказать то, до чего сроду не докопаются криминалисты со всем своим фантастическим оборудованием.

После окончания академии Холлоран с Карлсоном целый год парились в Милуоки, прежде чем вернуться домой, надеть местную форму. Навидались в городе всякого, что до сих пор стараются позабыть, однако и многому научились. Бонар минуточку сосал губу, шевеля густыми бровями, похожими на гусениц.

– Фактически смахивает на заказное убийство, хотя тут ровно столько же смысла, как и в подозрении падре. Не знаю. Нутром чую психа, только для чокнутого слишком уж чисто. – Он толчком открыл массивные деревянные двери.

По усвоенной с детства привычке рука Холлорана дернулась к чаше со святой водой, но это был просто рефлекс.

Отец Ньюберри неподвижно сидел на скамеечке, крошечный, старенький. Проходя мимо, Холлоран дотронулся до его плеча, почувствовал ответное легкое прикосновение сухих пальцев к своей руке.

Два помощника шерифа натягивали от скамейки к скамейке желтую полосатую ленту, жуткую пародию на белые атласные ленты при подготовке к свадьбе. Двое других ползали на четвереньках с фонариками, осматривая пол.

Док Хэнсон скорчился в узком пространстве между супругами Клейнфельдт и передней скамьей, внимательно осматривая и ощупывая мертвых, не обращая внимания на живых. Все молчали. В церкви стояла полнейшая тишина.

Холлоран медленно прошелся по кругу, запечатлевая в памяти сцену. На какой-то недосягаемой грани сознания мелькало: тут что-то не так, что-то не в порядке с телами.

– Судя по трудному окоченению, плюс-минус четыре часа, – объявил док Хэнсон, не поднимая глаз, хоть никто его не спрашивал. – Когда можно будет их перевезти, уточню время. Харрис, дай-ка пакетик, я тут волосок обнаружил.

«Давно мертвы, – подумал Холлоран, отступив в сторону и возвращаясь по проходу к отцу Ньюберри. – Убийца вполне может уже быть в Нью-Йорке, в Калифорнии или в соседнем доме».

– Значит, их все ненавидели?

– Я этого не говорил, Майки.

– Не обижайтесь, отец, но, пожалуйста, не называйте меня Майки, когда я при исполнении.

– Извини, сорвалось. – Отец Ньюберри улыбнулся единственному на земле человеку, которого, можно честно и откровенно признать, по-человечески любил, как сына. Майкл Винсент Холлоран крупный, высокий, весьма впечатляющий с пистолетом на бедре и значком на груди, но священник по-прежнему видит в нем прислуживающего за алтарем мальчика, темноволосого и энергичного в краю мягкотелых блондинов, который хвостом ходил за ним много лет до зрелости, когда его еще привлекали священники.

– Ладно, тогда кто с ними дружил?

– Друзей у них нет, – вздохнул священник.

– Вижу, от вас толку мало, отец.

– Пожалуй. – Отец Ньюберри нахмурился на желтую ленту, опутавшую скамьи перед ним, выгородив в самом центре Джона и Мэри Клейнфельдт.

Док Хэнсон, копаясь в своем саквояже, толкнул тело Джона Клейнфельдта и схватил за плечо, когда оно стало клониться набок. Отец Ньюберри закрыл глаза.

Холлоран снова попробовал:

– Вы сказали, что они пытались исключить из общины некоторых прихожан, которых заподозрили в гомосексуализме. Мне нужен список.

– Да ведь никто всерьез этого не принимал. Даже не представляю, кого могло бы по-настоящему обеспокоить такое нелепое обвинение.

– Значит, среди тех людей нет ни одного настоящего гея?

Отец Ньюберри заколебался:

– Нет, насколько мне известно.

– Мне все равно нужен список, отец. У вас есть досье на Клейнфельдтов? Ближайшие родственники и так далее?

– В церковной канцелярии, но у них нет родных.

– И детей тоже нет?

Отец Ньюберри опустил глаза, глядя на свои руки, на залоснившиеся на коленях брюки, свидетельствовавшие о профессии исповедника, думая о серой зоне, страшном месте, где чудовищным образом сталкиваются мирские и духовные обязательства. И принялся мысленно отбирать, что можно сказать, а что нет.

– По-моему, был ребенок, только они не хотели о нем говорить. Даже не знаю, сын или дочь.

– Он жив?

– И этого тоже не знаю. Прости.

– Ничего. Что еще можете рассказать?

Священник нахмурился, перебирая в памяти скудные крохи известных ему сведений о Клейнфельдтах.

– Конечно, в таком возрасте они не работали, вышли на пенсию. Насколько помню, обоим за семьдесят. Сильно верующие на свой собственный лад, а не на тот, что Бог заповедал, с прискорбием должен заметить. И совсем одинокие. Думаю, не доверяли ни одной живой душе, включая меня. Такое всегда огорчительно, хотя, пожалуй, это далеко не единственный случай среди богачей.

Холлоран с сомнением оглянулся на тела в поношенной одежде:

– Разорились, обеднели?

Отец Ньюберри покачал головой:

– Регулярно платили церковную десятину, ровно десять процентов. Ежегодно тридцать первого декабря присылали чек и справку о банковском счете, подтверждавшую, что с капитала уплачено именно десять процентов, на случай если бы я усомнился.

– Чудеса, – хмыкнул Холлоран.

– Это были… необычные люди.

– И каков же их капитал?

Священник поднял глаза к потолку, припоминая.