Чтение онлайн

Павле опять стал возражать.

— Хорошо, товарищ Павле! У нас нет больше времени убеждать друг друга, надо идти. Придем на Ястребац, созовем общее партийное собрание отряда и серьезно разберем этот вопрос. Послушаем, что думают другие коммунисты, и в соответствии с этим займем по отношению к тебе определенную позицию.

Брка поднялся. Павле ему больше ничего не сказал. Все как-то вдруг утратило для него всякий интерес. Во время разговора его неотступно мучила мысль об Уче, и, когда они погрузились во мрак и пошли полем, слезы покатились по его щекам.

Темную ночь, мокрую от дождя и снега, хлещет неистовый ветер. В дубовой рощице тихо переговариваются партизаны, нетерпеливо ожидая выступления. Прямо под ними, у подножья холма, бурлит Морава. На противоположном берегу, низко над водой, качаются беспокойные желтоватые отблески фонарей маленького городка, который, словно рукой, обнимает железным мостом реку, привлекая ее к себе.

Павле подсел к Николе и Джурдже, примостившимся под корявым дубом, и закурил папиросу, пряча ее в кулак. Он вглядывался в слабо освещенный городок. Там в полночь будет снова решаться судьба его отряда.

От внимательности пулеметчика-лётичевца, от настроения солдат в доте, от того, болтают они меж собой или дремлют, зависит будущее отряда, самого Павле, всего, что удалось до сих пор сделать… А эти лётичевцы — храбрые солдаты… Немцы все предусмотрели. Часовым в доте сообщено, чтобы этой ночью они были особенно осторожны. Стоит партизану споткнуться о куст или камень, тяжелей ступить, зашуршать чем-нибудь вблизи дота — и готово! Все зависит от случая. Как при игре в рулетку.

— Жалко же выглядят эти фонарики! Смотрю, и все мне кажется, что вот-вот их задует ветер и засыплет снег, — промолвил Павле, уставший от забот, молчания и напряженного ожидания полуночи.

— Зло меня берет, как посмотрю на этот город. Везде темно; только немцам и светит… — устало заметил Никола.

— Эх, служивый! Ты здесь мокнешь, за шиворот течет, рубашка сырая, носки сырые, живот к спине прирос, а там люди в теплых комнатах, под одеялом свернулись возле жен… Ты здесь ежишься от холода и ждешь ночи, чтобы броситься на дот и пулеметы. Эх, и это называется справедливостью! — вздыхал Джурдже.

— Здесь я был в учениках… Таскал на морозе дубленые кожи из ямы. Ну и ненавижу я этот городишко! Была бы у меня такая бомба, чтоб разом его снести могла, бросил бы ее отсюда, — сказал Никола.

— И я его ненавижу! На главной улице в каждом третьем доме — кафана, а по всей улице целый ряд мясниковских пней с мясом и телячьими головами, — прибавил Павле. «Что может быть отвратительнее, чем погибнуть в этом городке!» — подумал он.

— Я здесь два года работал. Хозяин не раз прикарманивал мое жалованье. В суд на него подал — адвокат содрал с меня пятьсот динаров, я и забросил тяжбу. Сегодня вечером мы пройдем возле его дома. Постучу ему в окошко, напомню, что я еще жив. Пусть хоть одну ночку не поспит.

— Брось к черту, Джурдже!

— Постучу, назло. А если правду говорить, есть у меня здесь что вспомнить по женской линии. Пусть Павле меня простит… Я ведь живой человек. Была тут одна, поди-ка и сейчас живет… мимо ее дома тоже пройдем. Красивая, молодая вдова! И месяца с первым мужем не прожила, умер от воспаления мозгов. Был сборщиком налогов. Эх, до чего же хороша баба! В соку, смуглая, глаза что чернослив. Вообще-то вдов я не больно люблю — кровопийцы они. Но эта — царица! Крутился возле нее целую зиму. Справил себе синий костюм, купил какой-то змеистый галстук — куда судье тут до меня! Танцы, кино Новый год, праздники… А она и бровью не ведет. Но все же устроила мне одна ее соседка — познакомились. Гляжу я, уж очень она какая-то серьезная женщина, и нрав чудной: я с ней разговоры разговариваю, языком строчу, что тебе швейная машина, а она знай себе ерзает — скучно ей, видно, и поддакивает тоненьким голоском: «Да! Да!» Что делать? Послал к ней сваху. «За него, — спрашивает, — пойти? Да чтоб у меня в постели столярным клеем воняло!! Господи, сохрани и помилуй! Лучше до самой смерти вдовой останусь, а ни за кого, кроме чиновника, не выйду!» Так и отказала мне. Помню, от стыда готов был сквозь землю провалиться. На следующий день собрал я вещички и махнул отсюда. Тогда-то хозяин и заграбастал мое жалованье.

— А знай она, что после войны ты станешь капитаном, наверно б согласилась, — вставил Никола.

— Нет, хлопцы, — продолжал Джурдже, — шутки в сторону, а меня что-то подбивает постучать ей сегодня в окно.

Никола засмеялся.

Дубовые листья шумели на ветру. Шел дождь со снегом. Никола и Джурдже продолжали говорить о вдове, о бывших хозяевах, о жизни своей в людях. Павле это вскоре надоело, и он перешел под другое дерево, подальше от них. Вынул часы, поднес к ним папиросу. «Еще целый час! И кто это только выдержит!.. Когда все это кончится… начну жить с начала», — рассуждал про себя Павле, продолжая думать о прорыве через город. Павле знал, что успех этой нелегкой операции решает быстрота и ловкость, с какой им удастся уничтожить охрану моста, засевшую на берегу в бетонированном укрытии, которое ему удалось рассмотреть еще днем. «Группу для захвата дота поведу я… Да, это будет самое верное», — решил он. Это решение его несколько успокоило. В себя он верил и был убежден, что под его руководством операция пройдет успешнее. Павле встал, попробовал ходить, поворачивал лицо ветру, чтобы охладить его; удары крупных, сырых снежинок по лицу были ему приятны.

Командиром отряда Брка назначил Вука и целый день провел с ним в разговорах. Сейчас Брка позвал Павле, чтобы еще раз и уже окончательно договориться о выступлении. Павле сказал, что хочет сам вести ударную группу.

— Об этом не может быть и речи! Комиссар отряда должен вести весь отряд, а не группу в пять человек. Думаю, что сегодня не время показывать свою храбрость, — возразил Брка.

— Если кому-нибудь из нас надо идти вперед, так это мне, но ни в коем случае не тебе! — заявил Вук.

— Нет, пойду я. От этого зависит успех операции, я хочу провести ее лично. На мне лежит большая ответственность, и я не хочу ничем рисковать.

Павле был настойчив, и Брка уступил. Павле приказал созвать бойцов и, когда они собрались вокруг него, коротко объяснил им задание. Он умышленно не рисовал операцию тяжелой и серьезной, хотя и представлял всю ее сложность. Брке даже показалось, что Павле изобразил дело слишком просто и легко, и он сам сказал несколько фраз, особенно подчеркивая необходимость быстроты и решительности.

— Пусть выйдут Станко и трое добровольцев! — сказал Павле, когда Брка кончил.

К нему подошли Бояна и двое старых партизан.

— Пулемет возьмем? — спросил Станко. Теперь он был взводным в роте у Николы и поэтому передал пулемет своему помощнику.

— Бери! А ты, Бояна, и вы, товарищи, прихватите еще по три осколочные гранаты.

Шепотом подзывая друг друга, партизаны построились на отделения и роты. Павле с группой добровольцев пошел вперед, а за ними на небольшом расстоянии последовала колонна.