Чтение онлайн

– "Ти энд ди".

– А зачем туда звонить?

– Зачем? Хотел обсудить наш ролик.

– А почему бы не обсудить его со мной? Я продюсер.

– Я никогда не слышал о музыкальной студии «Ти энд ди», – сообщил я.

– Вы никогда не слышали о музыкальной студии «Ти энд ди»?

– Нет.

– К чему этот разговор! – вздохнул Дэвид. – Вы ведь общались с Томом?

– В каком смысле?

– Послушайте, какую вы хотите музыку? Скажите мне, и все дела.

– Я бы предпочел переговорить с исполнителем.

– Зачем?

– Чтобы непосредственно передать мои ощущения.

– Превосходно.

– Что «превосходно»?

– Можете передавать свои ощущения непосредственно.

– Так дайте мне номер.

Новый вздох, который ясно показал, что моему собеседнику приходится иметь дело с идиотом, полным и законченным придурком.

– Я вам перезвоню, – сказал Дэвид.

Я хотел спросить, для чего перезванивать, если все, что я прошу, – это телефон музыкальной студии. И почему он обращается со мной так, будто я умственно ущербный. Хотел напомнить, что в функции продюсера входит любое обеспечение, в том числе таким пустяком, как телефонный номер организации, нужной режиссеру.

Но Дэвид уже дал отбой.

И тогда я услышал в ухе знакомый шепоток: «Ну, так что ты, гм… собираешься делать, Чарлз?» И понял, что в самом деле немного повредился умом, если так медленно шевелю мозгами.

Музыкальная студия «Ти энд ди».

Том и Дэвид.

Музыкальная студия Тома и Дэвида.

Ну конечно! Как я сразу не понял?

Я шел за Уинстоном пять или шесть кварталов при минусовой температуре.

Уинстон курил сигарету. Уинстон пялился на витрину до пресноты джулианизированного [23] магазина видеофильмов, где некогда плакаты с тремя иксами сулили восторг плоти, а теперь плакаты кунг-фу обещали размазать ту же плоть по стенке. Уинстон косился на парочку девочек-подростков в мини-юбках и толстых шерстяных гольфах.

Я не собирался следить за Уинстоном. Я хотел прямо подойти к нему в конце рабочего дня и предложить ударить по пивку. Но не решился.

Одно дело дважды в день позубоскалить с человеком, который приносит корреспонденцию, спросить, кто из бейсболистов-левшей на сегодня лучший, и совсем другое – идти с ним в пивнушку. Я не был уверен, что Уинстон захочет со мной пить.

Впрочем, разве между нами не существовало откровенности? Во всяком случае, с его стороны? Теперь был готов открыться и я. Но именно поэтому у меня не хватило мужества просто так к нему подойти и пригласить на стаканчик пива.

Уинстон дул на руки. Танцевал меж машин на мостовой – едва увернулся от такси, явно рискуя получить увечье. Остановился у продавца соленых крендельков и спросил, сколько стоит.

Я был близок к тому, чтобы его окликнуть. Хотел, чтобы он оглянулся и заметил меня: еще несколько кварталов – и я замерзну до смерти.

Через мостовую располагалась католическая миссия; библейское высказывание на ней я помнил с тех пор, как посещал воскресную школу: «Господи, море так огромно, а моя утлая лодчонка так мала».

«Совершенно справедливо», – подумал я, вернулся взглядом к Уинстону и – не обнаружил его. Я кинулся к торговцу крендельками и спросил, куда девался последний покупатель.

– Э? – не понял тот.

– Высокий парень, которому вы только что продали кренделек.

– Э?

Продавец был, наверное, ливийцем. Или иранцем.

Или иракцем. Какая разница! Он не понимал по-английски.

– Одна доллар, – сказал он.

Я извинился и пошел прочь. Ничего, поговорю с Уинстоном завтра. А может, передумаю и вообще не стану с ним откровенничать.

Кто-то схватил меня за руку. Я было начал говорить, что мне не нужен кренделек.

– Слушай, Чарлз, – перебил меня Уинстон, – какого дьявола ты за мной следишь?

В сочельник я напился.

Всему виной фирменный коктейль моей тещи – яйца, взбитые с двумя третями рома. Прикончив полтора стакана, я позвал Анну:

– Иди к папочке.

Но эта идея ей не понравилась.

– Ты, папочка, назюзюкался.

– Опьянел? – удивилась Диана.

– Ни в коем разе, – возразил я.

Миссис Уильямс обладала пианино, которому было не меньше семидесяти лет. Училась Диана на нем играть до десяти лет, потом взбунтовалась и заявила: «Довольно. Больше никаких „Сердец и душ“». Миссис Уильямс ее так до конца и не простила. В наказание она сама барабанила рождественские песни и заставляла нас подпевать – например, «Внимаем пению ангелов». Ни Диана, ни я не считали себя особенно набожными. Но в окопах атеистов не водится, и я исправно подтягивал «Грешники примирятся с Господом…», словно от этого зависела моя жизнь, хотя и слегка фальшивил благодаря ромовой пене.

– Папа, ты пьяный? – кисло спросила Анна. Она любила пение с бабушкой не больше, чем уколы инсулина.

– Не говори так с отцом, – прервалась на полутакте Диана. Моя защитница и покровительница.

– Я не пьяный, слышите вы обе, – отозвался я. – Хотите пройду по прямой?

Этого явно никто не хотел.

– Долго мы еще будем петь? – тоскливо поинтересовалась Анна.

– "…в Вифлееме…" – вытягивал я, сосредоточив внимание на звезде, украшавшей верхушку елки.

Звезда выцвела от старости. Раньше во время наших песнопений я поднимал Анну на руки, чтобы дочь ее хорошенько рассмотрела. Потускневшая звезда; вовсе даже не звезда, а поделка из папье-маше.

– Прекрасно получилось, – заметила миссис Уильямс, когда мы закончили, и, поскольку никто не ответил, спросила: – Согласны?

– Конечно, – ответил я. – Давайте споем еще.

– Ну, надрался, – обронила дочь.

– Что это значит? – нахмурился я.

– Это значит, она отказывается, – объяснила жена.

– Так я и подумал, – буркнул я. – Только решил проверить.

– Вам больше никаких коктейлей, – объявила миссис Уильямс.

– Но я люблю коктейли.

– Слишком любите. Кто поведет машину домой?