Чтение онлайн

Двадцать шестого мая 1922 года Чуйский тракт получил статус дороги государственного значения, тем не менее к середине 1920-х годов она уже десять лет не ремонтировалась и пришла в полнейший упадок. Во время гражданской войны были разрушены почти все мосты через горные реки. В 1925 году автомобили Госторга впервые совершили семь рейсов по всей трассе от Бийска до Кош-Агача.

В 1930-х годах тракт выровняли и покрыли гравием. Вместо опасных паромных переправ были сооружены мосты, у бомов устранили опасные участки. Все работы по строительству тракта в довоенный период осуществлялись трудом жителей близлежащих сёл и силами заключённых. Строительство шло в тяжёлых природных и климатических условиях, а орудиями труда являлись только кирка, лом, тачка и лопата. На участке Бийск – Черга трасса была перенесена с левого на правый берег реки Катунь. Первого января 1935 года Чуйский тракт был сдан в эксплуатацию.

Вот по такому необустроенному Чуйскому тракту и водила свою «полуторку» Пелагея Палина. У бомов дорога была настолько узкой, что встречные машины не могли разъехаться, и кому-то приходилось сдавать назад. Нередко случались аварии, когда машина срывалась с высокого обрыва, и водители погибали. Особенно опасны и трудны были поездки зимой. Поломка или какая-либо неисправность в пути была чревата тяжёлыми последствиями для водителя.

Для заправки машины в кузове стояла прикрученная проволокой к переднему борту двухсотлитровая бочка с бензином. Чтобы залить бензин в бак машины, один конец шланга надо было опустить в бочку, а другой после отсоса воздуха и создания сифона вставить в бак.

Однажды Пелагея возвращалась из рейса в Сунгай. Закончился бензин. Она, как обычно, отсосала воздух, и струя бензина с силой ударила в горло. Пелагея захлебнулась. Отплевавшись, она приехала домой, но ей стало нехорошо. Её тошнило, рвало, выворачивало наизнанку, болел живот. Обессилевшая, она позвала дочь:

– Валечка, у вас есть молоко! Принеси мне.

Дочь принесла литровую банку парного молока. Пелагея выпила два стакана. Стало полегче, но не было сил что-либо делать. Она лежала и тоскливо думала: «Ну вот, приехала побыть с дочкой, а ей пришлось за мной ухаживать. Свекровь опять ворчать будет». Через два часа она уехала в очередной рейс…

Пелагея постоянно испытывала раздвоение чувств. С одной стороны её тянуло домой, к маленькой дочери, хотелось подольше побыть с ней, а с другой – не хотелось видеться с Захаровной, которая беспричинно продолжала плохо к ней относиться. Холерик по темпераменту, Пелагея взрывалась в ответ на ворчание свекрови в свой адрес, ударялась в слёзы. Отчим Юрия гасил эти скандалы, но после его ухода на фронт Пелагея лишилась поддержки и сочувствия. Тяжёлая работа и постоянная стрессовая ситуация дома выматывали её физически и духовно. Лишь письма Юрия с фронта облегчали страдания и придавали жизненных сил.

Странность заключалась в том, что Наталья Захаровна хорошо относилась к её дочери Валентине. Она не делала различия между своими детьми и своей внучкой. Её сын Александр был всего на три года старше Валентины, и они росли как брат и сестра. Захаровна не могла подавить в себе негативное отношение к снохе, возникшее с первых дней женитьбы сына.

Однажды вернувшаяся из рейса Пелагея была обескуражена жестоким вопросом четырёхлетней дочери:

– Мама, а почему бабушка говорит, что ты плохая, что ты бросила меня и почти не бываешь дома?

Слёзы рекой полились из глаз Пелагеи. «Ну вот, свекровь и дочь настроила против меня! Все вокруг против меня! Как мне жить в такой обстановке!» – крутилось у неё в голове. В конце бессонной ночи она решила пойти к директору МТС и попросить освободить её от дальних рейсов.

– Пётр Иванович, войдите в моё положение! Моей дочери всего четыре года, а она меня практически не видит! Скоро и узнавать перестанет! Да и устала я очень, почти два года в Монголию мотаюсь, – убеждала она утром директора МТС со слезами на глазах.

Вид у Пелагеи действительно был измученный, круги под глазами после бессонной ночи. Немного помолчав, Заплатов сказал:

– Ладно, я подумаю. Придёшь завтра утром, а сегодня иди домой.

На другой день он сообщил, что назначает Пелагею персональным шофёром директора МТС…

В середине 1944 года Захаровна получила похоронку о гибели мужа – Фёдора Ушева. Пелагея, смирив гордыню, разделила с ней горечь утраты. Получалось, что даже фактом своей гибели Фёдор помирил их. Почти каждый вечер она приходила теперь с работы и активно включалась в выполнение домашних дел. Их отношения начали налаживаться, но холодок остался. В мае 1945 года Захаровна получила похоронку о гибели восемнадцатилетнего сына Ивана. Пелагея восприняла эту потерю как личную беду и как могла поддерживала свекровь в её горе…

Период работы штурвальным на комбайне Юрия был для Пелагеи счастливым. Её любимый муж был всегда рядом: красивый, спокойный, рассудительный, деловой. Приехав поздно ночью на полевой стан на ночлег, она ложилась рядышком на верхний ярус дощатых нар и, прижавшись к его широкой спине, засыпала сладким сном. На душе было спокойно и радостно!

Жизнь в доме деда Палина для Пелагеи мало чем отличалась от жизни со свекровью. Тётка Таисья хоть и не так часто ворчала на неё, но добрых слов в свой адрес она не слышала. В их отношениях чувствовалась недоброжелательность.

После покупки хибары у стариков Юфиных исчезло внутреннее психологическое напряжение, она как бы вздохнула полной грудью, расправила плечи. Это было их маленькое родное гнездо, которое она вместе с Юрием оборудовала не покладая рук. Вскоре они завели корову, свинью, кур, при доме был огород в пятнадцать соток. Добавилось забот по домашнему хозяйству…

Во время Великой Отечественной войны Пелагея вступила в ряды КПСС, продолжала ходить на партийные собрания и выполнять разные партийные поручения. Юрий Палин был беспартийным. Однажды, когда Пелагея поздно вечером пришла с очередного собрания, Юрий категорично заявил:

– Всё, хватит! Завтра пойдёшь к секретарю и напишешь заявление о выходе из партии. Дома работы невпроворот, некогда по собраниям ходить!

– Как же так, Юра! Разве можно! Нам же житья не дадут после этого, – испуганно возразила Пелагея.

– Ничего, проживём как-нибудь, – ответил Палин и после некоторого раздумья продолжил, – завтра сначала сам схожу к секретарю парторганизации, поговорю с ним.

Утром он надел выцветшую на солнце солдатскую гимнастёрку, прикрепил к ней ордена и медали и отправился к секретарю.