Чтение онлайн

Да и нас с Чэном, несмотря на… хм, некоторую опытность в свадебных делах, кладбищенская процедура тоже очень бодрит. Меня уж, во всяком случае — точно! Гляжу на своего жениха: выпятив челюсть, тот внимательно наблюдает за неторопливыми приготовлениями к церемонии, как будто что-то понимает и контролирует весь процесс (натренировал такое выражение лица на собственных работниках?). Руку мою он по-прежнему не отпустил; ладонь легко лежит в его пальцах, но чуть шевельнешься, хватка становится крепче. Боится, что я удеру? Даже если вдруг передумаю — куда? Остаться одной сейчас гораздо страшнее, чем пройти через какое-то неведомое шаманское испытание. Даже за пределами кладбища.

Тем более за пределами кладбища.

Тут-то всего-навсего загадочная старуха, говорящие совы, старые могилы, неподвижные каменные взгляды мраморных изваяний, невидимое присутствие духов…

А там — поджидающая смерть. Не моя. А вот этого упрямца из Хванджи.

Теперь уже я крепче сжимаю его ладонь. Зажмуриваюсь под вопросительным взглядом и молча молюсь — сразу всем богам, каких я знаю, тем, в кого давно не верю. Да хоть вот этой соседней Всемилостивейшей Многоликой, которая всегда прислушивается к Плачу мира! Пусть Маркус Чэн останется жив и здоров. Пусть пройдет свой, даже трудный, но все-таки долгий земной путь. Не забирайте его, не отнимайте у этого мира, он нужен ему, нужен своему делу, нужен маленькой одинокой дочери…

И даже мне.

[1] Реальный случай.

[2] «Корона феникса», женский головной убор, традиционная свадебная корона, украшенная изображением феникса, перьями, талисманами, бусинами и др.

[3] Обращение к женщине в возрасте.

[4] Сиванму (Шиванму) — владычица Запада, богиня страны Мертвых. Ей прислуживают трехногие птицы.

Смаргиваю внезапные слезы, размывающие лик луны и лицо озабоченно вглядывающегося в меня Чэна.

— Испугалась? Устала? Замерзла?

Даже начинает стягивать с себя куртку, но я решительно протестую:

— Ну уж нет! Это жених может выглядеть как попало, а невеста должна оставаться красивой!

Улыбается — чуть ли не впервые с наступления полуночи.

— Да ты у меня и так всегда красавица!

И ведь не врет.

Большим пальцем осторожно вытирает мои неожиданные слезы. «Не плачь. Всё будет хорошо, я узнавал!» Я шмыгаю носом. «Точно? У кого узнавал?» «У того, у кого надо узнавал! Мне обещали».

Пытаюсь улыбнуться — и что я вдруг, ведь ничего страшного не происходит: так, обстановка немножко необычная! Мистичная. Видимо, улыбка выходит не очень, потому что жених неожиданно касается губами моего лба. Губы его сухие, прохладные, но когда Маркус отстраняется, след поцелуя горит на моей коже, словно огненная бинди[1]. И как символический «третий глаз», прозревающий прошлое-настоящее-будущее, внезапно успокаивает: всё и правда будет хорошо!

— Ну что, намиловались? — сварливо интересуется старуха. — Не передумали, значит?

— С чего бы? — беспечно отвечает Маркус за двоих. — Ведь самое интересное только начинается!

— Ай-я! — совершенно с интонацией хозяйки Гу восклицает «птичница» (точно, сестры!) — Интересно ему! Дурак, как есть дурак!

Чэн разводит руками — вместе с зажатой моей.

— Таким уж я уродился, момо! Давайте поскорее приступим, а то вся наша брачная ночь так на этом кладбище и пройдет!

Дергая его за руку, возмущенно шиплю, а шаманка неожиданно разражается смехом, напоминающим совиное уханье — жутковатым, но очень подходящим обстановке. Совы поддерживают хозяйку пронзительными криками и хлопаньем крыльев: просто диковинный ансамбль сложился, птичий бэнд! Покачивая головой, старуха говорит даже с одобрением:

— Вот же дурачина отчаянный! Ну гляди, потом пеняй только на себя! — И с ходу начинает командовать: — Встали рядом! Молчим! Смотрим только вперед! Не двигаемся, не оборачиваемся, что бы ни случилось!

Моментально хочется обернуться; судя по напрягшемуся плечу жениха, ему тоже. Как в сказке о Синей Бороде: «Никогда и ни за что не открывай вон ту запертую дверь!» Переглядываемся, разминаем ноги, встаем поудобнее и крепче перехватываем руки друг друга.

Закрывшая глаза старуха принимается раскачиваться, вновь напоминая сушащееся на веревке белье, потом вертеться и подпрыгивать, трясти головой, делать выпады в стороны руками с зажатыми в них трещотками и бубенцами. И всё это — с непонятным бормотанием, сперва тихим, потом все более громким, пронзительным. Заклинания? Бессвязный набор слов и звуков, вводящий шаманов в священный транс?

Совы наблюдают за хозяйкой не менее прилежно, чем мы с Маркусом, иногда приподнимая крылья — точь-в-точь разминающиеся спортсмены, готовые по команде «старт» сорваться с места.

…И с клеканьем взлетают-таки со своих насестов-памятников, когда старуха вскидывает руки и замирает, будто сама превратилась в статую. Но связки колокольчиков в ее неподвижных руках продолжают дрожать, посверкивая в ярком лунном свете, звеня все громче и громче. Профессиональный навык? Или бубенцы и впрямь намекают на присутствие… кого? Птицы сменяют умолкшую хозяйку, наполняя кладбище разнообразными криками, уханьем, свистом, даже мяуканьем… Если кто из живых и оказался сейчас здесь (например, какой-нибудь безобидный расхититель могил), точно принял их за завывания кладбищенских привидений!

Проклятые орущие совы носятся туда-сюда, то поднимаясь до самой луны, то почти задевая наши головы; вскоре кажется, что над кладбищем кружит целая птичья стая. Накрывает своей тенью дальние могилы… или это подползают невидимые кладбищенские обитатели? Брр… Может, пора читать молитвы? Переступаю с ноги на ногу, касаюсь плечом плеча Маркуса; щурясь и кривясь от ветра, поднимаемого мощными крыльями, он кивает: мол, да-да, понимаю и разделяю… держись!

Вот и старуха отмерла, пошла по кругу — шоу продолжается. Провожаю ее глазами, насколько это возможно не поворачивая головы: шаманка скрывается за нашими спинами и вдруг коварно тычет связкой бубенцов меж нами, оглушая звоном и заставляя буквально подпрыгнуть. Может, специально провоцирует — автоматически обернемся, а старуха: «А-а-а, вы условие не выполнили, вон пошли!» Нет, опять завела-завыла свои странные песни, двинулась в обход нас и ближних могил…

Не знаю, сколько всё это длится — по моим ощущениям, скоро уже рассвет. Ноги онемели не только от усталости и неподвижности, но и от холода, которым в какой-то момент начинает ощутимо веять от земли, могил, памятников: словно кладбище вытягивает из нас тепло, сосет кровь из вен, саму жизнь из тела. Чэн крепко обнимает меня за плечи, то ли согреть и поддержать, то ли устоять самому. Мы по-прежнему молчим, лишь иногда непроизвольно выдыхая или охая от какой-нибудь мерзкой неожиданности — вроде ледяного прикосновения сзади к шее или неизвестно чьего ехидного смешка в самое ухо. Слова нам заменяют выразительные взгляды: «Стоишь? Держишься? Не бойся! Потерпи еще чуть-чуть. Еще немного…»