Чтение онлайн

— Выпьем кофе, попрощаемся, а завтра утром — в путь.

— Но…

— Поищем тебе другую. А может быть, и вообще бросим это дело. Видел бы ты в свое время Жужанну. Знаешь, какая краля писаная была! Отдали бы мне ее тогда, я бы обеими руками за нее ухватился. А во что она превратилась? Да я ни за какие сокровища на свете не согласился бы, чтобы такая вот старушенция ездила со мной в одной коляске, спала в одной комнате и называла меня своим «милым старичком».

— Да, но…

— Знаю… знаю… «Букашечка». У тебя только и разговоров, что «Букашечка». Впрочем, это и понятно, когда «Букашечка» так хороша.

— Дело не только в «Букашечке»… не только в ней… — глухим, упавшим голосом возразил Марьянский. — Но, может быть, не стоит так торопиться с выводами? Вдруг наше первое впечатление ошибочно?

— Ошибочно оно бывает в смысле «есть ли», а в смысле «нет» — ошибок не случается.

В этот момент к ним приблизилась Эржи с кофейником и чашечками. За нею следовал Борчани, несший коробку сигар и чубуки; чуть позже приковыляла госпожа Маржон. На кофе пришел и еще один гость — господин Планже, которого хозяин отрекомендовал как «единственного друга дома». Он прибыл не один, а с сынишкой, восьмилетним проказником. Эржике принесла четыре чашечки, значит, господина Планже ожидали. Планже был разбогатевший виноторговец, живший в соседнем доме, из которого он велел проделать калиточку (вероятно, с согласия Борчани), ведущую прямиком в соседний сад, что означало тем самым признание за ним права посещения сада в любое время. Впрочем, у господина Планже был и свой собственный сад, гораздо красивее соседского, и потому дарованное ему право, на первый взгляд, не представляло большой ценности. Однако, поскольку у господина Планже не было жены (она умерла три года назад от черной оспы), а Эржи после полудня всегда находилась в саду, это право все же могло представлять и большую ценность.

Господин Планже был маленький, уродливый, с редкой рыжей бородой и веснушчатым лицом человечек, прочно державшийся на «сорока». Я говорю — прочно, потому что все три года подряд после смерти его жены он упорно отрекомендовывался сорокалетним. Такое нежелание распроститься с сим округленным числом выдавало его твердое намерение жениться. О том же свидетельствовали и его постоянные возгласы и намеки: всякий раз, когда его Мицу (этот милейший озорник, которого Планже, как образцовый папаша, повсюду таскал за собою) бедокурил, разбивая окно или голову школяра, господин Планже вздыхал: «Мать ему нужна». Если же другие не меньшие озорники разбивали голову Мицу, господин Планже опять-таки, вздыхая, говорил: «Мать ему нужна». Эта присказка господина Планже была известна в городке всем, и школяры-третьеклассники однажды даже написали крупными буквами объявление и незаметно прикололи его на спину Мицу: «Мать ему нужна». С этим «анонсом» Мицу прошелся почти через весь город, от самой Клопачки до Нижнего Хутора, повсюду вызывая улыбки и производя большое впечатление в домах с невестами.

Мужчины курили и беседовали. Мицу же со своей рогаткой почти тотчас исчез в кустах смородины — искать воробьев. Госпожа Маржон вязала и быстрыми маленькими глазками старалась по движению губ мужчин угадать, о чем они говорят. (Ибо глухие за потерю слуха получают от богов компенсацию в форме любопытства,) Что же до Эржике, то она удалилась в беседку и погрузилась в чтение какого-то романа.

— Это ужасно, — возмущалась госпожа Маржон, — целыми днями не выпускает из рук книги! Того и гляди, с ума сойдет, так забила свою бедную головку этими выдумками!

Но, по крайней мере, на сей раз тетушка заблуждалась: Эржике только глядела в книгу, но душа ее не следовала за героем романа, храбрым и отважным Пурпурато *, в его удивительнейших приключениях. Да и к чему, когда вокруг нее самой происходит нечто подобное. Молодой человек, необычным путем, буквально с неба, упав к ней позавчера ночью, сегодня опять с такою смелостью появляется на ее горизонте. Совершенно так же, как пастушок, пробравшийся под самые окна башни Гризельды *, а затем следовавший за ней по пятам буквально на край света.

Эржи вся трепетала, предчувствуя, что что-то должно случиться. Она и желала этого и боялась. Ею овладело беспокойство, но оно не было мучительным, причиняющим страдание, нет. Среди всех других видов беспокойства, оно, словно зуд среди прочих болезней, наряду с неприятным заключало в себе и нечто, доставляющее удовольствие. Да, да, герой сотен прочитанных и выстраданных романов вышел наконец из чащи книжных букв и вот, всамделишный, сидит здесь рядом и курит. И кажется ей таким знакомым. Который же это из известных ей героев? Впрочем, не все ли равно? Важно, что он — один из них!

Листья обвивших беседку плюща и вьюнка — этих двух честолюбцев из мира растений — уже пожелтели и теперь осыпались один за другим под сильными порывами осеннего ветра, а голые ветви и плети растений уже не могли скрыть от любопытного ока той, кто находился в беседке, ни от ее собственного взора — тех, кто был вне ее. Поэтому Эржи, делая вид, что она читает книгу, могла поглядывать украдкой на Марьянского.

Она видела, как там достали карты. Кёрмёци начал сдавать. Вот блеснула на солнце серебряная табакерка господина Планже. Но Марьянский не играет. Поднявшись, он прямиком направляется к ней, в беседку…

Эржи кажется, будто что-то заскрипело в воздухе; это ветви качнулись, а звук получился такой, будто тысячи саней тронулись вдруг и покатились по снежному насту. Он идет, идет к ней! Сейчас произойдет что-то страшное. Ой! Ей хотелось закричать, но тело охватила удивительная слабость, а сердце и горло сдавила какая-то незримая рука, и Эржи уже ничего не могла больше сделать, кроме как, закрыв глаза, ждать покорно, мечтательно, бессильно…

Вот в голове у Эржи проносится совершенно фантастическая картина: подлетает к ней верхом на коне Марьянский (и откуда он только взял коня?!), подхватывает ее к себе на седло и уносится прочь, только его и видели…

— Мадемуазель Эржи, уж не рассердились ли вы на меня? Или вздремнули немножко?

Девушка приоткрыла глаза. (О, так он все еще не на коне?!)

 — Нет-нет, что вы! Я не дремлю. И на вас я тоже не сержусь, — холодно возразила она. (И как же эти девицы умеют прикидываться!)

— А я уж так подумал… Вы все избегаете меня, будто боитесь.

— Это тогда, — тихо, глуховатым голосом сказала Эржи, отворачивая в сторону красивую головку.

— Ну вот вы и сами признались, что испугались тогда.

— Очень. Пока вы не ушли, все боялась, — подтвердила Эржи и зябко запахнулась в платок, наброшенный на плечи.

— А позже — нет?

— Нет, я разыскала гайдука и поставила его на караул в сенник. Вилы железные — кверху зубьями.

— Ай-ай! Значит, вы не верили мне? — с упреком заметил Марьянский. — Нехорошо с вашей стороны. Вилы, да еще зубьями вверх! Какой ужас! А если бы я запоролся насмерть?

— И поделом, коли задумали бы вернуться!