Чтение онлайн

Правда, собаки тоже находят путь домой, но им помогает в этом или нюх, или память. И перелетные птицы находят путь от гнездовий до мест зимовки и обратно, знают, в каком месте им следует пересечь море, — но в первый раз по этому пути их ведут старые птицы. А те, в свою очередь, у своих предков обучились. Вопрос о том, у кого учились самые первые перелетные птицы: следовали ли они воздушным течениям или врожденному инстинкту — это относится к числу тайн мироздания. И тем не менее все то удивительное, необычное, что проделывают все прочие живые существа на земле, объяснимо в рамках известных нам пяти чувств.

А вот способности почтовых голубей выходят за эти рамки. Это непостижимая уму, неизвестно откуда берущаяся способность и есть шестое чувство.

Ну, а если оно есть у голубей, почему бы ему не быть у человека? С его помощью мы не видим, не слышим, не понимаем, но — угадываем. Есть у нас, конечно, такое чувство, хотя и скрытое в тумане, завуалированное и почти неразвитое.

Нечто от сверхъестественной способности голубей. Зародыш пресловутого шестого чувства. Проявляющегося у человека в любви.

Боже правый, что за переворот начинается в душе человека с приходом любви! Каждое из чувств стремится присвоить себе могущество остальных четырех. Глаза осмеливаются осязать, рука — пробовать на вкус, уста хотят видеть, а сердце пытается слышать. И вот в этом-то хаосе, когда все пять чувств сходят с ума, буйствуют и ссорятся друг с другом, окруженное величественным туманом и всеобщим удивлением, нашим взорам предстает шестое чувство, которое все умеет, все видит и все ощущает…

Вот и наш Марьянский тоже почувствовал, что он нравится Эржи, ощутил также и то, что существует какое-то препятствие, хотя и не знал, в чем дело. По дороге домой он перебрал сотни различных объяснений и, очутившись в гостиничной постели, долго еще беспокойно вертелся с боку на бок. Перевернется на правый бок и подумает: «Она ведь дитя, взрослое дитя!» На левый бок повернется, скажет себе: «Маленькая глупышечка!»

Старый дядюшка даже окликнул его несколько раз:

— Ну что ты вертишься, братец? Или тебя тоже блохи кусают?

Несмотря на блох, старик почти тут же уснул, а вот «блошка», закравшаяся в сердце Михая, никак не хотела оставить его в покое: «Почему Эржи вдруг стала так холодна ко мне?»

Вот тут-то и шепнуло ему ответ его шестое чувство.

Поднявшись утром чуть свет, он заказал у садовника букет цветов для Эржике. Пока садовник подбирал цветы, Михай дважды спрашивал у него, нет ли в его саду каких-нибудь особенно красивых цветов.

Садовник рассердился.

— Где же вы, сударь, видели гвоздики и розы красивее, чем эти? В Будапеште? Это другое дело. Шельмецкая земля, у которой все нутро пробуравлено шахтами, не станет ради вас, сударь, такие же цветы рожать, как на будапештских песках. Большего от нее нельзя требовать. Хорошо, хоть такие есть, и то только потому, что я поддерживаю в ней желание жить. Говорю вам, ради меня родит она цветы!

Но хоть и рассердился на Марьянского господин Патона, а букет у него получился на славу. Посыльный, отнесший букет барышне, получил от нее двадцать крейцеров на чай.

Перед обедом к Борчани отправился и сам Михай, но один, без дядюшки.

— Я тем временем в городе поразнюхаю, что и как, — заявил Кёрмёци.

Эржике без тени смущения на лице поспешила навстречу гостю. Она была очень хороша: в белой кружевной блузке, застегнутой у шеи пряжкой из чешского искусственного граната; вокруг талии вился желтый кожаный поясок, а из-под него почти до пола алая юбка; почти — потому что в самом низу она оставляла ножки открытыми — ровно на столько, чтобы свести человека с ума.

А эта кружевная блузка! Сквозь кружева можно было разглядеть корсет и даже проступающие сквозь его полотно «рыбьи косточки», или, вернее, красивую девичью талию, разделенную этими косточками на клеточки!

Ну, а остальное — это уж удел фантазии! Ибо никто, как она, — казначейша любви. Ведь если бы любовь сулила лишь то, что в ней есть в действительности, — она была бы скупердяйкой. Действительность — жалкий нищий по сравнению с фантазией, хотя и постоянно обворовывает ее.

Завязался томительный разговор (да и то благодаря репликам госпожи Маржон): говорили о погоде, Марьянский — о своей «Пальфе», тетушка — о былых масленицах, Эржи — о золоте в земле, которое постепенно иссякает на приисках, но возвращается снова в землю на кладбищах в виде сережек и колец на пальцах погребенных. Затем она, словно случайно вспомнив, поблагодарила Марьянского за букет, и тут-то между ними произошел небольшой диалог, который, мне думается, стоит того, чтобы привести его здесь целиком. Марьянский заметил:

— Это я вам взамен вчерашнего цветка прислал.

— Так он же не вам был подарен, — возразила Эржи строптиво.

— Знаю, романтическому разбойнику. Угадал?

Эржике, сверкнув белыми зубками, весело рассмеялась.

— Вы — великий кудесник, Марьянский! Угадываете самые большие мои причуды. Однако, ваше высокоблагородие учено-степенство, если вы хотите знать, — тут личико милой озорницы приняло серьезное, торжественное выражение, — вчера вы мне, признаюсь, чуточку даже понравились.

Марьянский, задетый ее насмешливой, задиристой интонацией, отвечал в тон ей:

— О, я нахожу это вполне естественным. Ведь какая изумительная картина: у ног маленькой Эржи — грозный разбойник, какой-нибудь Глигор Пинте или Яношик! * Об этом можно было бы потом всю жизнь рассказывать. Да, тут уж всему виною — я. Но не может же человек каждый день менять свои занятия. И потом, если бы я хоть знал! Увы, вчерашний день миновал, а сегодня — у нас уж нынешний. Попроси я вчера вашей руки, вы, может быть, ответили бы согласием?

— Нет.

Михай начал свертывать сигарету, но она у него никак не получалась: то рвалась бумага, то высыпался табак.

— Видите, снова причуда. Это из какого еще романа? Нравился, а замуж за меня не пошла бы. Из этого следует логический вывод, что…

— Что же?

— Что, поскольку сегодня я вам не нравлюсь, вы можете ответить мне согласием.

Эржи мечтательно склонила набок головку и, безвольно уронив руки, промолвила:

— Возможно.

— Покорнейше благодарю.