Чтение онлайн

— Настоящее масло! Вот ясень, — сангвина, а коли желаете без галерей изучить итальянцев, то, миленький, глазом улавливайте — земляничные листики: легкие листики эти даны нам — в сквозном рафаэлевском свете!

В глазах закатившихся — только белки от разгляда: себя же — в себе; диагноз устанавливала, на каких колоритах лечить этот глаз, чтобы глаз лечил душу.

— Романтика: без воли к мысли, — шутил Николай Николаич, — вполне безобидная глупость… Работает, больных не портит: плэт'иль?

Ошибался: раскал добела интеллекта влагала в сознание: играми в листики; личико с мило малиновым ротиком, с очень задорным и розовым носиком тихо скосила; глаза — лазулитами стали:

— И вот: собирайте, разглядывайте; колориты, в глаза излитые, из глаз разлетаются: наукой видеть, чтобы без истории живописи самому узнавать, что важней, чтобы точно понять, для чего надо — знать!

Не кругла, но не нитка: овальное личико; носик не виделся: произведенье Праксителя [18] , — правильный, легкий, прямой; прямотою дышала.

Из зелени светлой ожелченных светлых древес, в бело-сером и в бело-серебряном небе — день делался вечером; листьев набухшая пуча: в набухнувших кучах; вон — дерево темно-зеленое, с отсверком, серо-серебряным, бросило желто-оливковый плащ своей тени на выступ деревьев, ярчеющий, солнечно-желтый; за ним — уже розово-ржавое дерево: в сером тумане вставало; оно стало розовым, как запарело от пруда: едва.

Серафима Сергевна выслушивала Никанора Ивановича; он прикуривал; наискось виделась комната: склянки, пробирки, пипетки, анализы, записи; кто-то, весь в белом, над банкою с «acidum» [19] ; даже — «venena» [20] : из шкапчиков Надписи.

— Что ему нужно? Да комната! Я — нужен: с комнатой; что? Да какая-нибудь обстановка; уход нужен; нужна сестра — что: чч-то?

Тут улыбнулся, пленительно, севши на стуле верхом, снял очки, чтоб очковою спицею в ухе копаться; казался усталым и вдруг без очков постаревшим архаровцем; вид — протестанта: в очках:

— Согласились бы вы — за приличную мзду состоять при Иване, при брате?

Она — занялась.

Крик:

— Хампауэр!

— Простите…

На крик — вон из комнаты.

— Лампу-то, лампу зачем ему дали!

Дверь — настежь: через коридор; там из двери открывшейся — черными хлопьями красный столб ламповой копоти бил; в центре очень неясно стоял кто-то в тихом пожаре, кого унимали и кто объяснял:

— Этот остров впал в грех: я его наказал извержением!

Выяснилось: население острова, или стола, — муравьи:

в мешке с сахаром.

Семь номеров на ее попеченьи: хлопот-то, — хлопот!

Серафима Сергевна развесила висмут; с лекарствами стол — в световых косяках; ей же в спину глядел коридор; и там слышалось, как выключатели щелкали; в ламповых стеклах выскакивал белый, холодный, отчетливый блеск, — не огонь.

Порошочек рассыпала, вздрогнув; и беличье что-то вдруг выступило на лице:

— Плечепляткин, — меня испугали вы, — личико стало котеночком.

— Вас — Пантукан зовет: лист он бумаги размазал.

Невидная глазу улыбка:

— Размазывал прежде он ужасы: красками; и оттого — ночь не спал; я просила его счернить ночь простой тушью, чтоб глаз успокоился…

Ставши улыбкой самой, — к Пантукану пошла: топоточком.

Предметы прозрачные глазу не видятся; и Серафима не виделась: вовсе: следила за жестом руки, зачерняющей лист:

— Тушевание — важное дело!

Нельзя было прямо понять: красота от добра иль добро красотою рождалось; но то и другое — путем становилось: путем фельдшерицы.

Шурк, топоты: ближе и ближе.

И — видели: по коридорам, ломаяся броской походкой, бежал Николай Николаич за пузом своим; за ним — пять ассистентов, подвязанных фартуками, со всех ног удирали; влетев, Серафиму Сергевну, — застигли врасплох.

— А, рисунки? — гнусил Николай Николаич, — сердечность — за счет интеллекта?…

— Так — клизму: научное знание, бром, чистый воздух, физический труд восстановят ему дру а де л'ом [21] , — напевал Николай Николаич; и пяткою терся о пол:

— Гулэ ву?

Подписан приговор, имел вид добродушного лося.

Бедром и игрою ноги нервно вздрагивая, точно кожею лошадь, сгоняющая оводов, — припустился бежать; и все пять ассистентов, как оводы, с жужем и с шуршем, — за ним припустились: бежать и влетать в номера —

— Ну теперь, Пантукан, — вы уснете!

В своих нарукавничках, в фартучке беленьком, малой малюткою — светлым, пустым коридором пошла, где направо, налево захлопнули жизни средь стен сероватых (с каемкою синей); пространство пласталося планиметрически; знала, что плющились люди, воссев на постели; и плющились рядом халаты их; днями бродила в мертвецкой: свершать воскресенье.

Не виделось, что, интеллектом и волей владея, в них делалась вовсе невидимой: вот —

Это — номер профессора.

Ах, как пышнели салоны московские, где бледнотелые, но губоцветные дамы являлись взбеленными, как никогда, обвисая волнением кружев, в наколках сверкающих или цветясь горицветными шляпами; и, как шампанское, пенилась речь «либеральных» военных сквозь залп постановочный из батареи Таирова: яркой Петрушкой; в партерах сидели военные эти, ведомые в бой Зоей Стрюти, артисткою (Ольгою Юльевной Живолгой).